у крыльев носа и на лбу, понурость плеч? Откуда вообще эти приступы «мировой скорби», пугающие своей непредсказуемостью и очевидной беспричинностью?.. У самой Виктории периодизация ее недолгой жизни, была совсем иной. Цвето-звуковая гамма, вбирающая целый букет разнородных ощущений распадалась, как радужный коллектив карандашей в коробочке на отдельные составляющие.
Детство парило, как ему и положено в ванильно-голубой дымке, собравшей синеву высокого постоянно безоблачного неба, лакомый глянец масляной краски, покрывающей стены лоджии их видного издалека дома, незабудочный ситец любимого маминого халата, в котором вертелась она у плиты, карауля вкусно пахнущие на весь дом безе. Здесь были бархатно-баюкающие голоса взрослых, визгливые, хрюкающие, гавкающие позывные любимых игрушек и в отдалении, уходя за горизонт понятного, необходимого — сонмища звуков и запахов, относящихся к чужой, ненужной вселенной.
Потом тоже было детство — но совсем другое — подвижно-пестрое и постоянно меняющее свой арлекиновый узор стеклышек в калейдоскопе. Викин мир разросся с захватывающей дух стремительностью, вобрав живых медведей, лошадей, собак, невероятно яркий и сладкий воздух цирковых представлений, разноголосое пение оркестра и пугающе-дурманный шквал аплодисментов.
К ощущениям «вкусно», «приятно», «весело» прибавились понятия «красиво», «молодец», «отличная работа», горячим сиропом разливающиеся по хребту и целиком зависящие от собственных усилий.
В центре яркой россыпи цирковых впечатлений алмазным блеском, подобно стразовым пуговкам в картонке с лоскутами, сияло ощущение манежа, как особого состояния души, появившегося однажды и оставшееся в копилке памяти навсегда. Оно обнаруживало себе щекотанием в животе, игольчатым покалыванием в руках и ногах, обретающих странную невесомость и глубоким захлебом воздуха, не ведающего, для чего набирают его впрок жадные легкие для смеха или плача. Манеж был светом, запахом, звуком… «Радость и страх, радость и страх», смешанные в праздничную взрывчатую смесь, звучали в перестуке лошадиных копыт, идущих по кругу, в запахе опилок, забивший кнопочный нос растянувшейся на арене маленькой Вики. Явившись тогда, эти позывные манежа запечатлелись во всем ее существе, чтобы впредь по первому зову явиться россыпью бенгальских огней, озаряющих жизнь праздничным светом.
Затем краски изменились, не потеряв сочного блеска, будто кто-то просто вырубил часть цветных прожекторов, оставив оранжевые и зеленые, чтобы изобразить летний день. Почему-то именно летним, а не осенним или зимним колером легла в душу Виктории «эпоха памятного городка R». Солнечный жар, глянцевая зелень листвы, яркие букеты в иностранной салфеточно-кружевной оправе сопровождали печальную и финальную точку учебного года — первое сентября, собирающее в газонно-липовом школьном дворе толпу нарядных новобранцев и конец мая, будто распахнутый вместе со школьными воротами в огромное вольное лето.
Три года оборчатых сарафанов, узеньких джинсов, почти не сходящего золотистого загара, спортивных белых тапочек на мягкой подошве, успешных необременительных занятий в покладистой школе, регулярные, привлекательные своей изысканной ненужностью уроки французского с матерью и самотек уличной немецкой речи, охотно залипающей в память, а также велосипедных выездов, шумных дискотек, цветных пирожных и невероятного по своей раскованности потока телепередач и музыкальных поп-шлягеров — целая эпоха от 10 до 12, время мотылькового оживленно-радостного кружения. И уже было ясно, какой станет через 3–4 года Виктория: кокетливой вертушкой, часами занимающей телефон беседами с многочисленными кавалерами, успевающей при этом лидировать и в спорте, самоуверенной милашкой, донимающей мать требованием новых туалетов и поздними возвращениями с жарких дискотек. Этакий маленький домашний божок и тиран, обещающий в дальнейшем потешить родительское тщеславие.
Ан, нет. Что-то сбилось в программе произрастания. Деревцо дало новые кряжистые ветки, яркая зелень веселых побегов зачахла, бутоны опали, не успев распуститься. Начался новый период — серый, сулящий неизбывную, пожизненную скуку, как вялый неотвязный осенний дождь. Когда и как это случилось — непонятно. Наступление серости шло исподволь изнутри, подобно разрастающимся пятнам плесени, покрывая цветной глянец былого и извне — от вновь обступившего солнечногорского неуюта, от подмосковной октябрьской слякоти глобального неопрятного нищенства, смердящего из подворотен, подъездов, из распахнутых скрипучих дверей гастрономов или прочих прибежищ серых авосечно-сумочных толп, стекающихся нахоженными муравьиными тропами к магазинам «Продукты». Обида Виктории росла, как злокачественная опухоль на отца, пребывающего где-то в стороне, в громко-пестром празднестве цирка, на мать с Леонидом, обзаведшихся новой сестричкой и отправляющихся в жаркий афганский рай без нее, на воспаленную россыпь прыщиков у подножия возмутительно крупного носа. Встречи с зеркалом становились все мучительней и короче.
Мечтая перед сном в укрытии натянутого до макушки одеяла, Виктория придумала Волшебницу, являющуюся из звездной синевы, чтобы выполнить три (и только три!) ее, Виктории, желания, касающиеся исключительно улучшения внешности. Как же не просто было уложиться в обидно короткий список. После долгого перебора и примерки вариантов предъявлялись Волшебницы следующие требования: изменение носа по модели (следовал пример любимой в то время актрисы или подруги, как то: Анастасии Вертинской, Клаудио Кардинале или Даши Кожемячко), затем подгонка фигуры и, наконец… Измучившись невозможностью отобрать из оставшегося внушительного перечня несовершенств главное, девочка засыпала. Основательно поработавшая Волшебница, одаривала Вику на прощанье еще кое-чем сверху — бальным платьем, перламутрово мерцающем на спинке стула и белыми джинсами с кожаным лейблом на заднем кармашке. За терпение и кроткий нрав. Потому что этих качеств так и не хватало Виктории.
Недовольство собой — не лучший советник. Поймав себя на завистливом, спонтанном желании испортить чужую радость, Вика прописывала себе смирение, т. е. терпеливую кротость. Но получалась обидчивая замкнутость и нарочитая, враждебная отчужденность. Больше всего доставалось Кате и вовсе не от того, что являлась она потенциальной мачехой. Хорошенькая, утренне-бодрая, Катя была всегда довольна собой и окружающими, даже совсем уж поганым, ублюдочно-нищенским бытом. Ей все казалось, что можно устроить в доме праздник, если помыть окна, накрыть прогоревшую настольную лампу цветастым платком и испечь дешевые овсяные печенья. А уж какая-нибудь перешитая из старья блузка способна была нести ее на крыльях по выщербленному, мусорному асфальту прямо к трамвайной остановке, к мрачно толкущейся там группе граждан. Каблучки перестукивают, сумочка на плече легко колотится о бедро и какой-нибудь шарфик вьется за спиной — жалкий вестник обреченной здесь элегантности. Вика злорадно наблюдала из окна, как втискивалась Катя в переполненный трамвай, оставив на воле зажатый дверями клочок шифона, взывающий к спасению, подобно трепещущей над водяной гладью руке утопающего. В комнате еще пахло ее духами и валялся на диване розовый стеганый халат — зачем, спрашивается, в этой задрипанной коммуналке такой халат?
Катина миловидность, курносость, вертлявость особенно раздражали Вику, во-первых потому, что нравились отцу, и на него в первую очередь были направлены, а во-вторых, по той причине, что Катина благополучная внешность являлась постоянным укором ее собственной неказистости. Вика случайно подслушала, как в разговоре с
