Читаем без скачивания Встреча выпускников - Дороти Сэйерс

В этой мелодичной тишине к ней стало возвращаться нечто, что таилось в ней, немое и мёртвое, с прежних и невинных студенческих дней. Певучий голос, который давно заглушило давление борьбы за существование и подавило до немоты то странное и несчастливое соприкосновение с физической страстью, взял, запинаясь, несколько неуверенных нот. Великие золотые фразы, идущие из ничего и ведущие в никуда, выплывали из её мечтательного ума, как огромный вялый карп в прохладных водах Меркурия. Однажды она взобралась на холм Шотовер и сидела, рассматривая шпили города, выстреливающие из полукруга речной долины, как неправдоподобно далёкие и прекрасные башни какой-то сказочной страны Тирнаног, скрытой под зелёными морскими волнами. Она положила на колени блокнот, в котором были заметки относительно скандала в Шрусбери, но её душа не лежала к расследованию. Эхом из ниоткуда зазвучали в её ушах фрагменты стихов:

Здесь центр, где нашей жизни круговертьСпит на своей оси…

Она это сочинила или вспомнила? Слова казались знакомыми, но сердцем она понимала, конечно, что это было её собственное и казалось знакомым только потому, что оно было неизбежным и правильным.

Она открыла блокнот на чистой странице и записала слова. Она чувствовала себя подобно человеку в истории о Панче: «Миленькая штучка, Лиза, и что мы будем с ней делать?» Белые стихи? Но нет, это была часть октавы сонета, в ней было ощущение сонета. Но что за рифмы! Крылья? Эскадрилья?.. Она возилась с рифмой и размером, как необученный музыкант, перебирающий клавиши инструмента, которым давно не пользовались.

Затем после множества неудачных начал и тупиковых продолжений, постоянно возвращаясь, мучительно выводя строчки и вновь их стирая, она начала писать снова, зная на этот раз с глубокой внутренней убеждённостью, что, так или иначе, после долгого и горького блуждания, она вновь оказалась там, где её место.

Здесь, то есть дома…Центр, срединное море, сердце лабиринта…Здесь, то есть дома, в стороне от бурь,Стоим мы…, остановили шаги… скрестили руки …Свернули крылья…

Здесь, то есть дома, в стороне от бурьМы можем сесть, сложив устало крылья.Здесь запах роз, покоя изобильеИ солнце неподвижно, как лазурь.Для посвящённых здесь открыта дверца,А остальным её не отпереть.Здесь центр, где нашей жизни круговертьСпит на своей оси — здесь мира сердце.

Да, в этом что-то было, хотя ощущалась некоторая монотонность, явный недостаток свободного полёта, да и рифму «отпереть–круговерть» нельзя было назвать гармоничной. Строки покачивались и дрожали в её неуклюжих руках. Однако, что бы там ни было, у неё была октава.

И, казалось, что на этом конец. Она достигла полного завершения, и ей нечего было больше сказать. Она не могла найти для ещё шести строк никакого сравнения, никакой перемены настроения. Она написала пару неуверенных строчек и вычеркнула их. Если правильная фраза не выскочила сама, было бесполезно её из себя выдавливать. У неё было свое видение: мир, неподвижный как вершина большого вечного вращающегося вала, и если что-то добавить, — это будет простое рифмоплётство. Со временем что-нибудь могло и получиться. Пока же она выразила своё настроение на бумаге, и это оказалось тем освобождением, к которому стремятся все писатели, даже самые слабые, — как мужчины стремятся к любви, — и, достигнув его, они счастливо погружаются в другие мечты, которые уже не волнуют их сердце.

Она закрыла блокнот — скандал и сонет мирно лежали вместе — и начала медленный спуск по крутому склону. На полпути вниз она встретила небольшую группу, состоящую из двух маленьких девочек с льняными волосами под присмотром женщины, лицо которой сначала показалось лишь отдалённо знакомым. Затем, когда они приблизились, она поняла, что это была Энни, которая выглядела непривычно без шапочки и передника и вела детей на прогулку. Как велели приличия, Харриет поздоровалась с ними и спросила, где они живут теперь.

— Мы нашли очень хорошее местечко в Хедингтоне, мадам, спасибо. Я остановилась там сама на каникулы. А это — мои малышки. Это Беатрис, а это — Карола. Дети, поздоровайтесь с мисс Вейн.

Харриет церемонно обменялась рукопожатием с детьми и спросила, сколько им лет и каковы их успехи.

— Это очень хорошо, что дети живут так близко от вас.

— Да, мадам. Не знаю, что бы я без них делала. — Во взгляде, которым она посмотрела на детей, были гордость и радость, а также обладание. Харриет увидела проблеск фундаментальной страсти, которую она забыла, когда делала свои оценки, — эта страсть взорвала спокойствие её сонетного настроения, как зловещий метеор.

— Они — всё, что у меня осталось, когда я потеряла их отца.

— О, Боже, конечно, — сказал Харриет, чувствуя себя немного неловко. — Когда это произошло, Энни?

— Три года назад, мадам. Его довели. Ему сказали, что он сделал то, чего был делать не должен, и это свело его с ума. Но мне всё равно. Он никогда не делал ничего плохого… никому, а первая обязанность человека — его жена и дети, правда? Я бы с радостью голодала вместе с ним и работала бы, не щадя себя, чтобы поднять детей. Но он не смог пережить этого. Это жестокий мир для любого с его взглядами на жизнь, и здесь так много конкуренции.

— Да, действительно, — согласилась Харриет. Старший ребёнок, Беатрис, смотрела на мать глазами, которые были слишком умными для восьмилетней девочки. Было бы лучше уйти от обсуждения заблуждений мужа и несправедливостей по отношению к нему, независимо от того, что бы это ни значило. Она пробормотала, что дети должны быть большим утешением.

— Да, мадам. Нет ничего дороже, чем собственные дети. Они сообщают жизни ценность. Беатрис — это живое подобие своего отца, правда, дорогая? Я жалела, что не родила мальчика, но теперь рада. Трудно воспитывать мальчиков без отца.

— И кем Беатрис и Карола собираются быть, когда вырастут?

— Я надеюсь, что они будут хорошими девушками, мадам, хорошими женами и матерями — я воспитываю их именно так.

— Я хочу ездить на мотоцикле, когда вырасту, — сказала Беатрис, утвердительно встряхнув кудряшками.

— О, нет, дорогая. Так говорить нехорошо, правда, мадам?

— Да, хочу, — сказала Беатрис. — Я хочу купить мотоцикл и держать гараж.

— Ерунда, — сказала её мать, немного резко. — Ты не должна так говорить. Это работа для мальчиков.

— Но сейчас девушки делают мужскую работу, — сказала Харриет.

— Но они не должны этого делать, мадам. Это несправедливо. У мальчиков есть трудные профессии и своя работа. Пожалуйста, не вкладывайте такие мысли в её головку, мадам. У тебя никогда не будет мужа, Беатрис, если ты будешь торчать в гараже, становясь уродливой и грязной.

— Он мне не нужен, — твердо сказала Беатрис. — У меня будет мотоцикл.

Энни выглядела раздражённой, но улыбнулась, когда рассмеялась Харриет.

— Однажды она поймёт, правда, мадам?

— Скорее всего, да, — сказала Харриет. Если женщина считает, что любой муж лучше, чем никакого, спорить бесполезно. И ещё у Харриет уже вошло в привычку пугаться любых обсуждений, которые затрагивают мужчин и брак. Она приветливо попрощалась и зашагала дальше в немного испорченном, но вполне приемлемом настроении. Либо человек любит обсуждать такие вопросы, либо нет. А когда в уголке сознания скрываются призраки, скелеты в шкафу, которые не осмеливаешься показывать никому, даже Питеру…

О, ну конечно же, не Питеру — он был бы последним человеком. И у него, во всяком случае, не было никакой ниши в серых камнях Оксфорда. Он стоял за Лондон, быстроту, грохот, болтовню, легковозбудимый и ужасно гнетущий мир напряжённости и шума. Здесь, среди изобилия покоя (а что, эта строчка была не так уж плоха), для него не было места. В течение всей недели она едва вспоминала о нём.

А затем начали съезжаться доны, обуреваемые после каникул жаждой действия и готовые принять на себя бремя самого требовательного, но всё же и самого приятного семестра в году. Харриет наблюдала за их прибытием, задаваясь вопросом: за которым из этих весёлых и целеустремлённых лиц скрывается тайна? Мисс де Вайн наводила справки в библиотеке в каком-то древнем фламандском городке, где хранилась замечательная семейная переписка, относящаяся к торговым связям между Англией и Фландрией при Елизавете. Её голова была забита статистическими данными о шерсти и перце, и было очень трудно заставить её вспомнить, чем она занималась в последний день зимнего семестра. Она несомненно сожгла  какие-то старые бумаги, среди которых, возможно, были и газеты, она никогда не читала «Дейли Трампет» и не могла пролить свет на изрезанную газету, найденную в камине.