Читаем без скачивания Люди-мухи - Ханс Лалум

На это нечего было возразить.

Иоаким Олесен по-прежнему казался мне самым вероятным кандидатом. На втором месте шла Сара Сундквист, хотя мне очень не хотелось верить, что убийца – она. Я не понимал, почему Патриция так настаивает на охране самого дома, ведь убийца не обязательно находится в нем!

– А давай я попрошу племянника и племянницу Харальда Олесена приехать в дом двадцать пять по Кребс-Гате, – предложил я. – Так сказать, увеличим шансы на счастливый исход дела… Пусть подождут в подъезде или в квартире сторожа на тот случай, если понадобится с ними поговорить.

Патриция ненадолго смутилась и вдруг снова расхохоталась:

– Теперь я понимаю, что ты имел в виду. «Счастливый исход» – как замечательно ты выразился! Да, пожалуйста, позови их! Кто знает, возможно, у нас появятся вопросы, ответить на которые способны только они. И с эстетической точки зрения меня все устраивает. Мы как будто поиграем в Пуаро: перед арестом соберем всех оставшихся в живых!

Мне показалось, что скрытная Патриция думает о том же, о чем и я, и подозревает племянника. Мы оба пришли в хорошее расположение духа и быстро условились, что я заеду за ней в половине двенадцатого, а в дом номер 25 по Кребс-Гате мы попадем самое позднее в полдень.

Выходя, я не сумел сдержаться и задал последний вопрос:

– Ты уже решила, с какой квартиры мы начнем завтра?

Ответ был таким, какой я и ожидал, но не тот, на который надеялся.

– По-моему, стоит проверить, что Сара Сундквист скажет в свое оправдание на этот раз.

Возможно, она заметила разочарование на моем лице, так как быстро продолжила:

– Многое зависит от того, что она нам скажет и чего хочет, но ясно одно: завтра все будет кончено.

Свои надежды я унес с собой в темноту. По пути я заехал в тихое полицейское управление и сделал три кратких телефонных звонка. Первым делом я позвонил Сесилии Олесен, которая, как мне показалось, обрадовалась, услышав мой голос. Она еще больше обрадовалась, когда я сказал, что Даррел Уильямс вернулся и мы надеемся закрыть дело за выходные. Конечно, она сразу же и с воодушевлением согласилась на мою просьбу приехать на место преступления назавтра без четверти двенадцать.

Конечно, куда больше меня волновала реакция ее брата, Иоакима Олесена. Он говорил сдержаннее и отнюдь не радовался. Мне показалось, что он выдал себя, когда замялся и сказал, что в субботу должен готовить баланс для министерства. Я не сдавался: если он окажется в пределах доступности на последнем этапе следствия, будет лучше для всех. Он вздохнул, но уступил, заявив, что в таком случае он, конечно, выполнит просьбу полиции.

Последней я позвонил фру Хансен. Та доложила, что в доме все мирно и тихо. Она обещала ждать меня с ключами от всех квартир без четверти двенадцать, а на свой пост заступить пораньше и убедиться, что все жильцы дома.

В конце я сделал четвертый звонок и приказал констеблю присматривать за квартирой Иоакима Олесена и следовать за ним, если он выйдет из дома раньше назначенного времени и поедет не на Кребс-Гате. Я не хотел потерять из виду главного свидетеля для торжественного завершения моего первого крупного дела – особенно свидетеля, который одновременно является главным подозреваемым.

В два часа ночи, когда я наконец лег спать, перед моим мысленным взором возникло неопределенное лицо племянника. Тем не менее я хорошенько подумал о каждом из тех, с кем собирался встретиться завтра. Лицо уклончивой, неуловимой Сары Сундквист мелькнуло передо мной последним. Перед тем как заснуть, я подумал: на десятый день расследования я по крайней мере пойму, замешана ли она в преступлениях лишь по несчастному стечению обстоятельств, или она – особенно коварный убийца.

День десятый. История человека-мухи

13 апреля была не только Страстная суббота; наступил десятый день расследования. Я, как и в любую другую субботу, поспал подольше и в десять часов позавтракал в одиночестве. В половине одиннадцатого я заехал на работу и, к своему облегчению, узнал, что за время моего отсутствия не произошло ничего нового или примечательного. Быстро позвонив в дом номер 25 на Кребс-Гате, выяснил, что все жильцы дома. Кроме того, фру Хансен сообщила, что скоро приедут племянница и племянник Харальда Олесена; она обещала приготовить для них стол и два стула.

В четверть двенадцатого я выехал из главного полицейского управления; как мы договорились с Патрицией, я взял машину без опознавательных знаков. Приехав на Эрлинг-Шалгссон-Гате, я увидел, что Патриция в простом зеленом платье уже ждет меня в холле. Над ней нависала внушительная фигура профессора Рагнара Боркмана, и в первое мгновение я даже испугался. Однако профессор порывисто сжал мне руку и охотно согласился с тем, что я увезу его единственную дочь «часика на четыре». Когда Патриция выкатилась вперед в своей инвалидной коляске, он, понизив голос, заметил, что после той самой автокатастрофы еще ни разу не видел ее такой бодрой и сосредоточенной.

Наше путешествие немного затянулось, так как улицы, по которым нам нужно было проехать, оказались заблокированы. Очередной новой приметой весны в Осло стали демонстрации против войны во Вьетнаме. Демонстрация была не особенно многолюдной и спланированной; преобладала в ней группка из двадцати – тридцати рассерженных студентов. Когда нам удалось двинуться вперед, Патриция задумчиво наблюдала за демонстрантами из окошка машины. Неожиданно пришла мысль: а ведь я понятия не имею, как она относится к войне во Вьетнаме и другим важным международным событиям. Патриция вполне могла быть как за войну, так и против нее; она могла поддерживать и консерваторов, и социалистов. В любом случае невозможно было представить, чтобы она не имела твердых убеждений по поводу войны во Вьетнаме или внутренней политики Норвегии.

Мне кажется, тогда на нас с Патрицией подействовала серьезность происходящего. Мы оба понимали, что через несколько часов окажемся лицом к лицу с необычайно расчетливым двойным убийцей. Позже она вспоминала, что за время нашей поездки я раза три переспросил, удобно ли ей сидеть, и дважды заметил, что весна наконец наступила. Поэтому, по ее словам, она испытала большое облегчение, когда я задал вопрос по существу, занимавший меня весь предыдущий вечер. Я вспомнил, как она назвала «людьми-мухами» всех обитателей Кребс-Гате. Опираясь на то, что удалось выяснить в последние дни, я еще соглашался с тем, что так с натяжкой можно назвать жену сторожа, покойного Конрада Енсена, а также Даррела Уильямса, Кристиана Лунда и Сару Сундквист. Возможно, то же самое относилось и к Андреасу Гюллестаду, учитывая раннюю гибель его отца и несчастный случай с ним самим. Но трудно было рассматривать в подобном свете Карен Лунд, дочь богача.

Патриция вынуждена была отчасти согласиться со мной. Тем не менее, сказала она, поскольку судьба фру Лунд тесно переплелась с судьбой ее мужа, ее тоже можно считать человеком-мухой – так сказать, по браку. Она добавила: если коварным двойным убийцей окажется Кристиан Лунд, невозможно поверить, что жена не состояла с ним в сговоре. Во-первых, она обеспечила его ложным алиби на день убийства Харальда Олесена. В то время, когда убили Конрада Енсена, Кристиан Лунд, скорее всего, был на работе. В таком случае, Енсена, скорее всего, убила Карен. Если он, разумеется, не вступил в сговор с другим соседом… или соседкой, подытожила Патриция, не называя имен.

Я признал, что у нас по-прежнему имеются основания подозревать всех жильцов. Через минуту мы остановились у нужного нам дома.

Нас встретила жена сторожа; она тепло пожала мне руку. Стоявшие за ней Сесилия и Иоаким Олесены приветствовали нас более сдержанно, что вполне понятно. Впрочем, я обрадовался, что они оба приехали, как обещали. Я с некоторым облегчением заметил, что Иоаким не взял с собой никакой сумки и надел обычный костюм, в котором трудно спрятать оружие. Сесилия Олесен, напротив, тщательно подготовилась к приезду: умело накрасилась и надела элегантное, пусть и несколько старомодное, платье. Покосившись на Патрицию, я заметил, что она с трудом сдерживает улыбку.

Все трое явно удивились, увидев Патрицию в инвалидной коляске, но поздоровались с ней вполне приветливо. Я представил ее как свою молодую секретаршу, Патрицию Петтерсен, и пояснил, что она временно прикована к инвалидному креслу из-за травмы, которую получила, катаясь на лыжах. Надо сказать, что Патриция тщательно продумала свою роль и подготовилась. На коленях у нее лежали дощечка, толстый блокнот и пять разноцветных ручек; она, как и подобает хорошей секретарше, тщательно записывала все, что говорилось, как только очутилась в доме номер 25 на Кребс-Гате.

Я попросил фру Хансен, Сесилию и Иоакима ждать нас внизу, а затем вкатил Патрицию в лифт, и мы поднялись на второй этаж.

Пока мы поднимались, Патриция быстро сказала: