Читаем без скачивания Новоросс. Секретные гаубицы Петра Великого - Константин Радов

— Трактаты соблюдают, пока это выгодно. Потом находят резон, чтобы нарушить. Сие равно справедливо для Азии и Европы. Какими словесными кружевами ни опутывай однорукого, он не станет с ними считаться, а будет действовать по своему интересу.

— В том и дело. По своему — а не по нашему.

— По своему и по нашему, пока они совпадают. Его ханство лежит на землях, отошедших Порте. Подчиняться же султану и платить дань Сурхай не согласен. Самому мало. Кто руки протянет к Шемахе, с тем и готов воевать. Ну и слава Богу: пусть воюет! Пока не научимся действовать чужими руками, тягаться с англичанами либо французами даже и мечтать не стоит.

— Очень уж непослушливый выходит союзник. Лучше опираться на христиан, которые нам доброжелательны. Бывший грузинский царь Вахтанг со мною приехал: велено его к армянским меликам послать.

— Как бы Вахтанг хуже не сделал. Никоторые народы между собою так в ненависти не пребывают, как армяне с грузинцами. Да и слабы они: что против турок, что против горцев стоять не могут. Политика с верой ходят врозь. С османами в Персии два вождя воюют: в Ширване Сурхай, со стороны Исфахана афганец Эшреф. Оба правоверные магометане турецкого закона. И оба неплохо бьются!

— Не забывай, Александр Иваныч: сейчас у нас с Портой мир и мало что не союз. Опасаться турок, конечно, надо. Но ты, как вижу, до сих пор из прошлой войны не вышел.

— Не вышел. Потому что она не прошлая. Она вечная. Если угодно, князь Василий Владимирович, то свое мнение о смысле и цели наших с тобою воинских трудов я тебе теперь же и выскажу. Без промеморий. Ты ведь не спешишь? Тогда слушай. Какими бы химерическими прожектами ни увлекались наши высокомудрые дипломаты, подлинный враг у России один.

— Хорошо бы, коли так было.

— Разумею, со всеми прочими врагами примирить интересы можно.

— А с Портой почему нельзя? Даже странно, что твои христианские чувства столь жарко пылают…

— Чувства ни при чем. Если бы кесарь либо иной европейский государь вдруг завоевал Константинополь, или чудом Божьим возродилась греческая православная держава — сия держава моментально бы встала во враждебное положение к нам. Потому что без южных морей наша судьба — жалкое прозябание в бедности. А интерес того, кто морями владеет, требует русских к ним не допускать.

— Так ведь моря, Александр Иваныч, тоже поделить можно. Они широкие, всем хватит.

— Некоторые можно. А Черное вряд ли, ибо выход из него уж больно узок. И находится оный в самом средоточии государства, куда чужаков допустить — все равно, что к жене под юбку.

— Ну, коли так рассуждать, Дания тоже враг непримиримый.

— Была б она сильной империей, могла бы стать. Слава Богу, что маленькое королевство. Но не будем отвлекаться. Нас в эти края занесло в силу непреложного закона, коий я именую "Правило Завидущих Глаз": в чужих руках работа всегда выглядит легче, а кошель с деньгами — тяжелей. Волынский обещал государю Петру Алексеевичу три миллиона ежегодного дохода от прикаспийских провинций. И что мы видим?! Триста тысяч кажутся несбыточной сказкой! Скажи, положа руку на сердце: ты веришь, что удастся доходы с расходами сбалансировать?

Долгоруков покачал головой:

— Вряд ли. Издержки далеко перевешивают выгоды. Но уйти нельзя, иначе турки здесь утвердятся. Потом не выгонишь.

— Вот! В самый корень смотришь! Смысл войны изменился. Она стала частью вековой непримиримой тяжбы с османами. Во всех воинских планах я исходил из того, что наша цель — отнюдь не завоевание Персии, а истощение и разорение Порты. С этой точки зрения никакой промашки с Сурхаем нет. Против турок он зело полезен. Карабагские армяне или шах Тахмасп тоже пригодятся. Эшреф — просто чудо, как хорош! Разбил ведь султанову армию на исфаханской дороге! Ахмед Третий все еще льстит себя надеждой, что приобрел богатые провинции — так шиш ему! Кровоточащую рану он приобрел! Семь миллионов, ежели в рубли перевести, из казны улетело; под сотню тысяч воинов потерял; а на возобновление крымских фортеций или постройку кораблей, взамен тех, кои мы с Матвеем Христофорычем утопили, третий год ни гроша не отпущено. Если так дальше пойдет, решительного перевеса над неприятелем добиться вполне возможно.

— Погоди-ка, граф. Так ты уже о будущей войне с турками думаешь?!

— Конечно! О ней и надо думать! Хорошую войну готовят долго, а заканчивают быстро. Плохую — наоборот. Или мнишь нынешний мир с султаном действительно вечным?

Последний вопрос, конечно, был риторическим. Опытный государственный муж, Долгоруков отличался редким здравомыслием и в длительность мира не верил. Впрочем, задумываться о делах, кои не поручали, был (в отличие от меня) тоже не склонен. Честолюбие, укрощенное возрастом и царской опалой, не побуждало его к авантюрам. Он по достоинству оценил стратегию косвенных действий на истощение турецких сил: экономная рациональность замысла отвечала сдержанному характеру князя. Пожалуй, я мог не опасаться за свои начинания.

Что ж, на мое место, по крайней мере, назначили достойного. Ругаться с ним ради скорого отъезда в столицу неохота: что я позабыл в этом змеином гнезде?! А здесь смиренно ожидают внимания несколько прожектов, отложенных за недосугом. По недолгом размышлении, согласился остаться на зиму в помощниках, взяв на себя начальствие в русской части Ширвана: от Дербента до Сальян, с резиденцией в Баку. Больших трудов сия должность не обещала. С обычными обязанностями полковники сами справлялись, а служить пугалом для казикумухского хана — занятие, знаете ли, необременительное.

Свободное время мне как раз требовалось. Поэтому, вопреки уговорам Долгорукова, я решительно отказался от заведования комиссариатскими делами. Надоело на тривиальный вопрос: "куда делись казенные деньги?" находить столь же унылые ответы. Гораздо больше вдохновляла воображение географическая загадка о старом русле реки Аму, будто бы в давние времена впадавшей в Каспийское море. Рагузинец Флорио Беневени, несколько лет пробывший послом в Бухаре и прошлым летом вернувшийся в Россию, уверял со слов туземных обитателей, что подлинно впадала. Только не вся. Река будто бы разветвлялась близ города Эски-Ургенч на два рукава; половина воды текла на север к Аралу, другая — на запад к Каспию. По тем же сказаниям, каспийское русло обмелело и высохло двести сорок лет тому назад. Сгинувший в хивинском походе подполковник Франкенбек явственно доказал, как надежно защищает ханство пустыня; посему я не планировал ничего большего, чем глубокая разведка легкими силами.

Еще по весне были закуплены верблюды, и конноегерский эскадрон Казанского полка, пересев на сих скотов, приступил к экзерцициям. За несколько месяцев родился новый, непривычный для европейских армий, вид кавалерии. Для парадов он пока не годился. Зато для дальних походов через безводные степи — вполне. Двести всадников с новоманерными винтовками представляют в сих краях внушающую почтение силу, потому как закаспийские кочевые народы, вопреки наружной воинственности, малодушны и потерь не выносят. Каждый бережет свою жизнь: при столкновении многотысячных толп десяток-другой убитых обращает всю массу в бегство.

С дозволения генерал-аншефа, я возобновил Красноводское укрепление, снабдил оное гарнизоном и необходимыми припасами: фуражом, провиантом, топливом и водой. Комендантом назначил драгунского полковника Иоганна Пица. Верблюжий эскадрон тоже перевез через море, невзирая на отчаянное сопротивление животных. Под прикрытием егерей двое геодезистов и несколько офицеров квартирмейстерской службы приступили к детальной картографической съемке долины, в коей предполагали видеть бывшее устье высохшей реки.

Наступившая осень с частыми штормами делала сообщение с этим пунктом не вполне регулярным — но, в конце концов, от Баку, где располагался мой штаб, до Красноводского залива всего лишь триста верст: менее двух суток пути при благоприятном ветре. А непогода здесь редко свирепствует больше недели, так что сей отряд не чувствовал себя отрезанным от главных сил. Сам же я, проинспектировав войска и отдав необходимые распоряжения, предался занятию, которое влекло меня, как обжору пиршественный стол.

В старом дворце наиба великое множество всяческих каморок и клетушек непонятного назначения. Потеснив натащенный денщиками хлам, в одной из них вызванные из Тайболы ученики и подмастерья сложили круглую печь с вмурованной медной ретортой, размером в небольшую бочку. Соседнее помещение пустили под бурдюки с нефтью. Дело в том, что меня давно (собственно говоря, с детства) интересовала рецептура греческого огня. Василий Корчмин хвастался, что его зажигательные смеси на основе скипидара будут посильней, чем у греков — хм, пробовал я этот скипидар против берберийских пиратов… Не скажу, чтоб сильно понравилось. Вдруг с нефтью получится утереть нос Василию? Артиллерийская наука дает много простора пытливому уму, и в сей области между мною, Брюсом и Корчминым от века существует незлая ревность, некий род присущего инженерам и естествоиспытателям соперничества: кто кого превзойдет.