вмешивалась. – Значит, вы их помните? Почему мурашки?
– Такого на всю жизнь запомнишь! И еще в кошмарах являться будет, – девушка всплеснула руками. – Меня в озноб бросало. Я даже Борю просила их обслужить. Обещала половину чаевых за весь день отдать, лишь бы к этому типу не приближаться. Вы его сами-то живьем видели? – Она постучала пальцем по распечатке, указывая на собеседника Андрея Родионова.
– Еще нет. Но очень рассчитываем на это. – Самбуров был само терпение. – Мы только со вторым, с его приятелем, знакомы.
– О! То еще зрелище. – Марина закатывала глаза и кивала. – Я официанткой с четырнадцати лет работаю. Всякого повидала. Меня даже изнасиловать пытались. Но тут…
– Что вас так напугало?
– Ну, они вот там сидели, – она указала через столик. – А куст, он поближе к ним стоял. Вот, видите? – она указала на кусок рукава, видневшийся из-за куста на фото. – Это не одежда, не рубашка. Это татуировки. Он весь в татуировках. Руки, ноги, торс до самого подбородка. Эти рисунки даже сквозь ткань футболки просвечивали. И рисунки странные очень. Я много не рассмотрела. Старалась вообще не смотреть, если честно. Ну какие обычно мужики татуировки делают? Драконов набивают, волков, ну женщин, символы всякие, кресты да купола, ну это уже кому надо. А у этого зубы, челюсти, кровь с зубов стекает, еще лица были всякие, не мужские, не женские и уродливые. Он весь в шрамах. И татуировками он их не прикрывал. Ну, знаете, так специально делают. У моей подруги апендицит вырезали, и она на шрам татуировку набила, чтобы незаметно стало. Теперь не шрам, а цветочки нарисованные. А у этого – шрамы не перекрыты, а специально оставлены.
– А какие шрамы? – спросил Самбуров. – Как порезы или разрезы? Или дырки?
– Нет, не такие! – Женщина подумала. – Как рытвины, что ли, какие-то, как бугристая и неровная кожа. Сине-бордовые пятна, большие. И от них сразу рисунок расходился, как будто в растрескавшуюся землю. – Женщина показала приблизительный размер. – Как будто после болезни какой. У моей свекрови давно вирус на коже был, вот похожие остались.
– Или ожог, – произнесла Кира.
– Да-да! – встрепенулась Марина. – Ожог, может быть. Но самое страшное – у него зубы, как у акулы. Острые. Страшные.
– Как это? Нарисованные?
– Нет, не нарисованные. Не татуировки. У него свои зубы. Не знаю. Может, искусственные, может, свои так обпилены, может, импланты или виниры какие, только от его улыбки можно со страха описаться. Я не шибко-то приглядывалась. – Женщина вытащила ручку из нагрудного кармашка и нарисовала на салфетке зигзаг с острыми зубцами дугой.
Кира склонила голову к салфетке, рассматривая простенький рисунок. На лице мелькнуло изумление. Только представив подобный оскал у живого человека, удержать мурашки по спине не получалось.
– А как они общались? Спокойно разговаривали? Ругались? Заказали еду? – продолжал расспрашивать Григорий.
– Нет, громко не ругались. Этот, в татуировках, очень нервничал, дергался. Головой махал, как будто у него нервный тик какой-то. Но мне кажется, он вообще такой, нервный, всегда. Он только пришел и уже весь дергался. Еды они очень много заказали. Тарелки на стол не помещались. Этот, с татуировками, в одну все сваливал и ел так… неаккуратно… руками брал и вокруг тарелок разбрасывал. Я потом стол убирала и скатерть перестелила, и даже полы пришлось протереть. Мне кажется, ему больно есть, он так рот открывал широко. Неудивительно, с такими зубами-то. Они, правда, чаевые хорошие оставили. И счет большой был.
– А второй мужчина? Вот этот, которого на снимке не видно, как он себя вел?
– Этот? Нормальный! Улыбался. Говорил в основном он. Он радостный очень был. Ну он вообще нормальный и симпатичный. Мне даже понравился. А второй еще так на меня посмотрел, как будто оценивал. Только не как женщину. Ну понимаете… когда взгляд такой заинтересованный и блестит. А как хищник, внимательно. Выжидающе. Неприятный взгляд. Он на тарелку тоже так же смотрел.
– А о чем они говорили? Вы слышали? – спросил Самбуров.
– Совсем немного. Обрывки. Я у стола не задерживалась. Говорил в основном вот этот, нормальный, – официантка указала на фото Андрея Родионова. – Много говорил и улыбался все время. Еще он фотографии какие-то показывал и документы. Ксерокопии, там по краю черная полоса такая бывает, я поэтому поняла, что ксерокопия. Я фотографию не видела. Я слышала, как этот татуированный несколько раз «князь» сказал и «фюрс», ну как-то так. Сами понимаете, говорил он не очень внятно. Но «князь» прям много раз повторил.
– А как нормальный называл того, с татуировками? Вы слышали?
– При мне никак не называл, – словно школьница-отличница, ответила официантка.
– Марина, вы сможете опознать того, с татуировками? – уточнил Самбуров.
– Конечно. Точно смогу. Как тут не узнать-то.
– Хорошо. Если понадобится, мы к вам обратимся. – Самбуров улыбнулся. – Вы нам очень помогли.
Марина вздохнула и посмотрела в сторону стойки с монитором. Очевидно, возвращаться на работу ей не очень хотелось.
– А кто оплатил счет? – спросила Кира.
– Вот этот, которого вы знаете. Тот, в татуировках, просто встал и ушел. И он на кресле рюкзак оставил. Черный, кожаный. Я сначала подумала, что он его забыл. Но нет, когда второй мужчина расплатился, он забрал рюкзак. Спокойно так забрал. Ну либо татуированный забыл, а этот, второй, рюкзак сам ему вернул. Искать свой рюкзак к нам никто не приходил.
Кира покивала:
– Рюкзак большой?
Марина очертила в воздухе коробку поменьше, чем ручная кладь в самолете.
– По картотеке татуировки проверим. Если он уже совершал какие-то преступления, то мимо таких примет не пролетим. Очень яркие внешние приметы, – сказал Григорий, когда они вышли из «Карамболы».
– Андрей чем-то хорошо его прихватил. Как мы знаем, деньги ему заплатили, – рассуждала Кира.
– Да, в рюкзаке деньги передал, – кивнул Григорий. – Сколько туда войдет?
– Ну у нас весьма туманные представления о размерах рюкзака, и смотря в какой валюте, – хмыкнула Кира. – Но в чемоданчик, который обычно используют киношники, влезает чуть больше полумиллиона долларов.
– Сколько стоит смертный грех? – Григорий дернул бровями. Помолчал и продолжил: – Что скажешь про человека, с которым встречался Родионов?
– Татуировки одной тематики, это верующий, фанатик или мститель, – продолжила Кира. – Он их как знаки отличия носит, гордится, как военными медалями. Зубы еще. Эпатаж, провокация, демонстрация агрессии, он сообщает, что нападает первым, не защищается. Показывает, что никого и ничего не боится. Вот так по-свински есть, как описала Марина, это тоже ощущение собственного превосходства, наплевательское отношение к правилам и законам. Он заплатил деньги, но запуганным не был и оставил оплачивать Андрею счет, это презрение. Но заплатил шантажисту. Почему? Если не боится и плевать на шантаж. Почему заплатил?
– Потому что знает, что Андрей Родионов умрет в ближайшее время, – продолжил мысль Киры Самбуров. – Может быть, даже эти деньги рассчитывал вернуть.
Вергасова сложила губы трубочкой, принимая довод. Ей хотелось сесть, закрыть глаза и
