Я больше не волновался относительно собственной судьбы, поэтому сразу же насторожился, предчувствуя ловушку.
– Кораблем старшего офицера останется «Горец»?
– Нет, – отрезал адмирал. Он уже открыл рот, явно намереваясь сказать что-то резкое, но, видя мой искренний ужас, промолчал.
– Я бы предпочел остаться на «Горце».
– У вас с головой все нормально? – взорвался адмирал. – Это самые лучшие противолодочные корабли в мире!
– Но я люблю свой корабль.
Он смотрел на меня с неприкрытой злостью, но неожиданно его лицо смягчилось и я увидел Макса Хортона, о существовании которого даже не подозревал, – мудрого, доброго, понимающего. Я уже упоминал, что совершенно случайно нашел ключик к этому великому человеку. Он жил ради того, чему дал жизнь сам. Как бы там ни было, он понимал мое нежелание покидать эсминец.
– Не затрудняйте мне жизнь, Райнер. Вам придется уйти. – Думаю, таким тоном отцы беседуют с неразумными детьми.
– Да, сэр. Спасибо, сэр.
– Желаю удачи. Дайте мне знать, когда группа будет готова к выходу в море. Вы мне очень нужны.
Попрощавшись, я направился к двери. На полпути адмирал меня окликнул:
– Райнер, вечеринка-то удалась?
– Еще как удалась, сэр.
В глазах Хортона засверкали озорные огоньки.
Я вернулся в Лондондерри и зашел к коммодору (Э).
– Значит, вы покидаете «Горец» и принимаете группу?
– Да, сэр. Мне даже думать об этом не хочется, но похоже, все уже решено.
– А по моему мнению, вам просто повезло, что не надо возвращаться в Гибралтар. Я недавно получил письмо от капитана (Э).
– От капитана (Э)? – воскликнул я. – Впрочем, да, у вас же была копия письма адмиралу.
– Копия у меня есть тоже. Но капитан (Э) написал еще и лично мне – там речь идет о том, что вы вошли в гавань со скоростью 12 узлов…
– Но это же неправда, сэр! – от души возмутился я.
– С какой же скоростью вы шли?
– 140 оборотов, значит, 15 узлов.
– Ну вот, значит, вы хорошо понимаете, что я имею в виду. В Гибралтаре для вас стало слишком жарко. Отдохните недельку, а потом собирайте группу. Кстати, возможно, вам будет приятно узнать, что командующий рекомендовал вас на присвоение статуса соответствия коммандера. Вы станете первым офицером добровольческого резерва, получившим его.
Ранее я лишился своего статуса, поскольку логично иметь соответствие чину, который имеешь в настоящий момент.
На «Горце» мне устроили торжественные, можно сказать пышные, проводы. Когда на причал выехало такси, оно оказалось оборудовано тросами для буксировки. Половина команды тянула такси по главной улице Лондондерри, а другая половина бежала следом. Этот момент можно было бы назвать самым счастливым в моей жизни, если бы он не стал самым печальным.
Глава 10
«ПИВЕНСИ-КАСЛ» И СТАРШИЙ ОФИЦЕР 30-Й ЭСКОРТНОЙ ГРУППЫ
Оставив «Горец», я уже больше никогда не был счастлив в море. Я отдал этому кораблю все, и первое впечатление от 30-й эскортной группы нисколько не уменьшило глубокую грусть от расставания с моим любимым эсминцем. На трех эсминцах, на которых я служил, большую часть команд составляли старослужащие. На «Лох-Тулле» были в основном резервисты, а на «Вербене» – половина резервистов и половина старослужащих.
В 30-й эскортной группе служили люди, пришедшие на флот уже во время войны. Про офицеров я могу сказать только одно: ни рыба ни мясо. Став наследниками нерушимых традиций флота Западных Подходов, они разительно отличались от своих предшественников – у них было другое прошлое, другие взгляды, другая подготовка. При этом я не хочу сказать, что они были неумелыми – вовсе нет. Просто они были детьми другого века – века радаров. Только познакомившись со своими новыми командирами, я понял, насколько все мы изменились за пять лет войны. Новые капитаны по сравнению с командовавшими кораблями в первых эскортных группах были моложе лет на двадцать. Они вообще были молодыми и почти одногодками – самого старшего от самого младшего отделяло не больше двух лет. Страна взвалила тяжелейшую ответственность на их плечи, еще недостаточно окрепшие, чтобы выдержать такую ношу. Они старались быть чрезвычайно серьезными и проявляли повышенное беспокойство к таким мелочам, как заполнение отчетных форм. В какой-то степени это было оправдано. На этой стадии войны длинные щупальца бюрократии уже проникли и на передовую, и количество заполняемых на каждом корабле бумаг от месяца к месяцу неуклонно увеличивалось. Больше нельзя было привести в порт поврежденный непогодой корабль и списать на погоду заодно и другие неполадки, а нехватку рома нельзя было объяснить как раньше – «отдан уцелевшим при крушении морякам». В первые годы войны, теперь кажущиеся такими далекими, на одном из наших корветов таким образом списали десять куда-то подевавшихся галлонов, которые позже обнаружили складированными под бухтами буксирного троса. Поскольку вновь внести их в отчетность было невозможно, пришлось разделить это внезапно обретенное количество рома между кораблями группы.
В 1941 году мы ходили с красными от соленой воды и хронического недосыпания глазами, но никогда не упускали возможности посмеяться. Это время кануло в Лету. Не приходилось сомневаться, что новые люди на новых кораблях уже не будут обмениваться сигналами, заставлявшими нас когда-то покатываться со смеху. Помню, как-то раз в Атлантике во время нешуточного волнения один из корветов приблизился к «Вербене», чтобы передать визуальный сигнал. Огибая конвой, корвет выскакивал из воды, частично обнажая днище, и мы не упустили случая просемафорить ему: «Вижу ваш купол». (Имелся в виду купол асдика, установленный на киле прямо под мостиком.) Ответ был дан моментально: «Бестактно и нескромно с вашей стороны поминать об этом».
Чтобы быть справедливым к своей новой группе, хочу признать, что часть вины лежала и на мне. Я начал все чаще оглядываться назад, и всякий раз прошлое казалось мне все более привлекательным. Мы жили в очень быстром темпе, никогда не щадили себя и, должно быть, поэтому рано сгорели, стали старше, чем были на самом деле. Но между мной и нынешним поколением офицеров были и другие фундаментальные отличия. Думаю, ни один из офицеров 30-й эскортной группы не мыслил себе вахты без радара. Не спорю, во многом благодаря этому полезному прибору мы сумели разбить немецкие подводные лодки, он значительно снизил нагрузку, испытываемую офицерами, но вместе с тем его появление стало неким Рубиконом в жизни каждого из нас. У тебя или был опыт охраны конвоев до появления радара, или его не было. Тому, кто стал офицером после этой революционной перемены, не дано почувствовать ни с чем не сравнимое удовлетворение, которое дает успех, достигнутый благодаря твоему личному опыту и умелым действиям, быть может сдобренным малой толикой удачи. Он никогда не почувствует трепетного волнения, когда, проведя ночь в патрулировании и приближаясь к позиции, где теоретически должен находиться конвой, раздается крик впередсмотрящего: «Купцы справа по борту, сэр!» Даже штурманское дело за время войны претерпело разительные изменения. Появление навигационной системы «Лоран» убило артистизм, поэзию в службе моряка. Теперь работа по определению своего местонахождения на бескрайних океанских просторах свелась к повороту нескольких ручек на приборе и отыскании ответа в справочнике. Да, жизнь моряка стала проще, но за эту простоту он заплатил невероятно дорогую цену. Он никогда не узнает радости выхода точно к намеченному пункту берега после бесконечных облачных дней, когда ни разу не удалось увидеть солнце и звезды. С приборами, конечно, легче и точнее, но без них, бьюсь об заклад, куда забавнее.
Да и люди стали другими. Они были продуктами своего времени, в котором старшины и матросы отличались не опытом и силой характера, а уровнем знаний и образования. Думаю, в моей новой группе не нашлось бы ни одного человека, который, как матрос и кочегар с «Вербены», предпочел бы на четвереньках приползти на корабль, но не опоздать к отплытию. Новые люди либо не довели бы себя до такого состояния, либо, если уж случился такой казус, не дали бы себе труда подумать о возвращении. На прежних кораблях я всегда знал всех членов команды по именам. Здесь же я не запомнил имена даже офицеров. Одно обстоятельство помогло мне держаться в стороне от коллектива. На корабле, где я обосновался как старший офицер, был капитан. Мы снова вернулись к проблеме «командир группы – капитан». Как и прежде, эти двое на одном корабле не могли ужиться. Долгие годы у меня был свой буфетчик, морская каюта, стол, на котором я терял собственный ластик и карандаш. Теперь же я терял свой карандаш, а находил карандаш капитана и с раздражением замечал, что он положил в карман мой ластик. Чтобы еще более усложнить жизнь, на корабле был свой штурман, а в моем штабе свой. При этом мы все были вынуждены пользоваться одним и тем же штурманским столом. Между прочим, любопытно, что моряки всегда склонны в первую очередь прислушиваться к мнению старшего офицера, находящегося на корабле, которым командует кто-то другой. Думаю, тому причиной известный «комплекс адмирала». Но хотя командир группы противолодочных траулеров и старший офицер эскортной группы действительно частично выполняют функции адмирала, нельзя упускать из виду тот факт, что рабочие помещения настоящего адмирала и его штаба полностью изолированы от тех, где работают командир флагманского корабля и другие офицеры. Если бы им приходилось трудиться бок о бок друг с другом, трения были бы неизбежны. Мне искренне жаль моего капитана, впрочем, себя тоже.
