В середине июня один из советников Риббентропа Клейст сказал «германскому журналисту» (на деле – советскому разведчику, хотя Клейст думал, что информация пойдет в Лондон), что «в течение последних недель Гитлер обстоятельно занимался Советским Союзом и заявил Риббентропу, что после решения польского вопроса необходимо инсценировать в германо-русских отношениях новый рапалльский этап и что необходимо будет с Москвой проводить определенное время политику равновесия и экономического сотрудничества».[270] Молотов, наверняка уже ознакомившийся с этим сообщением, как всегда, подтвердил, что «Советский Союз стоял и стоит за улучшение отношений со всеми странами, в том числе и с Германией» [Еще 4 августа 1933 г. (!) Молотов говорил Дирксену: «Советское правительство руководствуется основным принципом – сохранения и укрепления дружественных отношений со всеми странами. Этот принцип применялся Советским правительством в отношении Германии прежде, он и теперь остается в силе».], и спросил посла, как тот «представляет себе возможности улучшения отношений между Германией и СССР». Никакого конкретного ответа посол не дал, кроме того, что «Стальной пакт», о котором напомнил Молотов, направлен не против СССР, а против Великобритании.
Гитлер, видимо, рассчитывал на скорый ответ и ждал, что Сталин радостно включится в реанимацию «духа Рапалло». В Москве видели и заинтересованность германской стороны, и ее нежелание идти на существенные компромиссы, а потому предпочитали выжидать. 29 июня фюрер взял да и решил «заморозить» переговоры – чтобы партнеры, как говорится, не расслаблялись. В меморандуме постоянного уполномоченного МИД при Гитлере Хевеля говорится: «В связи с телеграммой графа Шуленбурга относительно беседы между Хильгером и Микояном <17 июня. – В.М.> Фюрер решил следующее: «Русские должны быть информированы о том, что из их позиции мы сделали вывод, что они ставят вопрос о продолжении будущих переговоров в зависимость от принятия нами основ наших с ними экономических обсуждений в том их виде, как они были сформулированы в январе <т.е. перед несостоявшейся поездкой Шнурре в Москву. – В.М.>. Поскольку эта основа для нас является неприемлемой, мы в настоящее время не заинтересованы в возобновлении экономических переговоров с Россией. Фюрер согласен с тем, чтобы этот ответ был задержан на несколько дней». Однако в посланной на следующий день телеграмме Вайцзеккера Шуленбургу было велено всего лишь «не проявлять дальнейшей инициативы, а ожидать инструкций». Поэтому посол не сказал Потемкину ничего определенного, а просто затаился на время.
В начале лета Европу взбудоражили «откровения» Вальтера Кривицкого, бывшего шефа европейской резидентуры НКВД, а ныне перебежчика, предсказывавшего скорую нормализацию советско-германских отношений и едва ли не союз двух стран. Охочие до сенсаций журналисты раздували любые слухи об этом, поскольку наибольший интерес у читателей обычно вызывает именно то, чего они боятся. Сиратори внимательно следил за прессой (возможно, он читал и Кривицкого) и на основании ее анализа 11 и 13 июля предупреждал из Рима министра Арита, что дальнейшее оттягивание решения о «пакте трех» приведет к нормализации германо-советских и итало-советских отношений, что серьезно ухудшит положение Японии. М. Нагаи, личный секретарь посла до июня 1939 г., после войны свидетельствовал: «Со времени приезда в Рим посол Сиратори уделял серьезное внимание общей обстановке в Европе, особенно германо-советским и итало-советским отношениям. Он часто повторял своим сотрудникам, что было бы ошибкой полагать, как это делали едва ли не все в тогдашней Японии, что Германия и Италия <с одной стороны. – В.М.> и Советская Россия <с другой. – В.М.> несовместимы друг с другом. Он говорил, что отношения между Италией и Россией вовсе не плохи, а тот факт, что нацистские лидеры внезапно перестали нападать на Советскую Россию, еще более знаменателен. По его оценке ситуации в целом, достижение определенного взаимопонимания между СССР и странами «оси» не является невозможным. Он настаивал, что Япония должна быть настороже, дабы нацистская Германия не взяла на вооружение политику кайзера Вильгельма II, толкнувшего Россию на Дальний Восток путем гарантирования ее западных границ. Я вспоминаю, что посол телеграфировал такое мнение в Токио более одного раза».[271] Одновременно с аналогичным предупреждением, на сей раз прямо основанным на заявлениях Кривицкого, выступил политический аналитик Киёсава, но и к его авторитетному мнению в Токио не прислушались.[272]
В этой связи стоит привести один малоизвестный, но интригующий факт. Точнее, не факт, а его отголоски, поскольку о достоверности в данном случае судить трудно. 1 июля Потемкин беседовал с Шуленбургом и завершил запись о встрече следующим абзацем. «В заключение Шуленбург мне рассказал, что один из небольших чиновников берлинского аусамта <МИД. – В.М> был свидетелем разговора японского посла с Астаховым о предполагаемой поездке Осимы в Москву. Посол спрашивал у нашего поверенного в делах, выдаст ли он ему въездную визу для такого путешествия. Астахов ответил, что вопрос этот должен быть поставлен в официальном порядке, и, со своей стороны, осведомился, с какой целью предполагает Осима ехать в Москву. Посол ответил, что политической цели его поездка не имеет, но что СССР и Москва, естественно, интересуют его как политического деятеля. По словам Шуленбурга, он спрашивал у Того в Москве, знает ли он о намерении Осимы приехать сюда. Того не скрыл своего удивления и заявил, что не понимает, что будет делать Осима в Москве. В связи с этим Шуленбург напомнил со смехом, что Того не может питать к Осиме расположения. Осима выжил Того из Берлина после того, как весьма удачно провел в Берлине важнейшие политические переговоры». Ничего более об этой затее «мятежного посла» нам неизвестно…
В Москву Осима не поехал. Он отправился в другой, менее рискованный, но по-своему отчаянный вояж: 3 августа он встретился с Сиратори на севере Италии. После встречи, которую неугомонные послы устроили по собственному почину, они сделали заявление, переданное итальянским агентством Стефани и появившееся в газетах.[273] Осима и Сиратори подтвердили принципиальную приверженность идее полномасштабного трехстороннего альянса, но отметили, что окончательное решение этой проблемы откладывается, так как англо-советские переговоры в Москве «вступили в чувствительную фазу» (решение о совещании военных миссий). Заявление вызвало панику во всех заинтересованных столицах. Итальянский посол в Токио Аурити немедленно отправился в МИД и получил официальное разъяснение, что встреча и, соответственно, все сделанные заявления имеют сугубо частный характер и не отражают позицию министерства, которое не давало послам на этот счет ни полномочий, ни инструкций.[274] Германским средствам информации вообще запретили сообщать о встрече (полагаю, указание исходило лично от Риббентропа). На следующий день Аттолико посетил Вайцзеккера и спросил его, что он думает по этому поводу. Статс-секретарь ответил, что сам узнал о заявлении из газет, что уже отправил в Токио запрос и что вся эта затея может преследовать цель «саботажа возможного советско-германского сближения». Он добавил, что инициатива, похоже, принадлежит исключительно самим послам, сделавшим в своей карьере ставку на трехсторонний альянс и стремящимся таким образом подтолкнуть правительство к решительным действиям. Несколькими днями позже Вайцзеккер, получив ответ японской стороны, подтвердил Аттолико все то же самое, что услышал Аурити в Токио.[275] Наконец, 7 августа советник итальянского посольства в Берлине Магистрати, шурин Чиано, в письме министру поместил запрет на публикацию заявления Сиратори и Осима в Германии в общий ряд пропагандистских мероприятий, которые он оценивал как просоветские, добавив, что сейчас даже Риббентроп предпочитает не упоминать о своих прояпонских настроениях.[276]
Послам и впрямь было от чего беспокоиться, хотя главного они не знали и знать не могли. Договоренность о возобновлении кредитных переговоров все-таки была достигнута, для чего 15 июля в Берлин выехал временно находившийся в Москве заместитель торгпреда Бабарин. 22 июля Наркомат внешней торговли коротко сообщил об этом в прессу. 24 июля Астахов в очередной раз встретился с Шнурре для разговора о платежах по чешским кредитам и судьбе торгпредства в Праге – словом, все как всегда. По ходу разговора Шнурре обронил многозначительную фразу, что «если наши руководители затрудняются начать разговоры на эту тему <о политическом сближении. – В.М.>, то мы, люди менее высокопоставленные, тоже можем кое-что сделать и сдвинуть вопрос с мертвой точки» (запись Астахова), а в заключение пригласил Астахова и Бабарина поужинать вместе 26 июля.
