нужно…
— Десять секунд. Ждите. — Голова Бака исчезла из оконного проёма, и в окне загорелся свет.
Кингмэн обернулся через плечо и спросил Эклунда:
— Всё под контролем?
— Глаз с него не спускаю, — отозвался помощник. Он не преувеличивал. Тут передняя дверь в доме отворилась, и Бак появился на крыльце. Он успел натянуть штаны поверх чего-то вроде ночной рубашки и всунуть ноги в какую-то обувь. Вот только на расчёсывание волос он не стал тратить времени — те торчали под всевозможными углами. Встопорщенные усы, делавшие его похожим на моржа, топорщились ещё сильнее, чем всегда.
Но не эти подробности обеспокоили меня: под мышкой у него был двуствольный дробовик. И пока он направлялся к нам, лицо у него было мертвенно бледным. А собака, огромная овчарка, — выскочила вслед за ним и побежала рядышком, только теперь она виляла хвостом и не лаяла. Собака выглядела дружелюбной. Бак — нет.
Было ли то не больше чем подозрение или одна лишь смутная мысль, и всё-таки я уверился, как если бы кто-то начертал это на небе огненными буквами: дробовик предназначался мне.
Когда Бак приблизился к машине, — на достаточное расстояние, чтобы убить меня и не задеть при этом дробью Вилли Эклунда на переднем сиденье, его ружьё вот-вот само, казалось, уже готово было разрядиться в моём направлении. Ага, он же и скажет впоследствии, что всё произошло случайно; а может, даже не станет и врать. Скорее всего, ему ничего не будет даже в том случае, если он не станет прикидываться, что всё свершилось ненароком; не сказал ли ему Кингмэн только что, что я убил его брата? А ведь Бак — и так человеконенавистник, про которого мне говорили, что он любит только двоих — свою собаку и брата Рэнди.
Кингмэн, скорее всего, тоже обо всём догадался — по той манере, с которой Бак нёс свой дробовик. Приклад под мышкой, дуло, направленное вперёд, приопущено, но указательный палец на курке. И стоит лишь Баку споткнуться — дуло рванётся вверх, и… В том, что произойдёт дальше, Кингмэн не сомневался. Он произнёс: «Эй, Бак, полегче».
Он произнёс это строго, будто и в самом деле желал воспрепятствовать самосуду, но в то же время он не сделал шага встать у Бака на пути, — нет, он сделал шаг в другую сторону, отступил к носу машины. И мне, если я немедленно что-то не сделаю, оставалось жить считанные секунды.
Я выпустил концы шнура и сбросил его с запястий, в ту же секунду схватив фонарик у себя за спиной. Слова Кингмэна «Эй, Бак, полегче» привлекли внимание Вилли Эклунда — он повернул голову взглянуть, что там происходит. А потому, хотя револьвер Вилли всё ещё был направлен на меня, у меня оказалось время, чтобы выхватить фонарик из-за спины и садануть им по костяшкам державшей оружие руки. Вилли взвыл и выронил револьвер.
Я немедленно выскочил из машины с противоположной от Кингмэна и Барнетта стороны и побежал через дорогу к деревьям. В ту секунду, как я достиг их, грохнул револьвер Кингмэна, но пуля меня не задела. Дробовик не отозвался: Бак не мог выстрелить, поскольку между нами находился автомобиль. Я же врезался в ствол дерева и самым дурацким образом чуть не повалился навзничь, и всё же я оказался вне видимости с дороги, в тени зарослей, и смог перейти на шаг. Я повернул под прямым углом, в направлении города, и сдёрнул носовой платок с лица, чтобы легче было дышать.
С дороги до меня донёсся голос Барнетта: «Возьми его, Вольф!», и пёс гавкнул.
Кингмэн тоже словно бы залаял, возбуждённо раздавая команды, пока мои преследователи перебегали вслед за мной дорогу. Одну из них я хорошо расслышал: «Не дать ему уйти! Стрелять без предупреждения!»
Глава 15
Позади меня лучи фонариков пронзили мрак под деревьями. У меня было некоторое преимущество, но с этими фонариками они быстро наверстают потерянное. Мои глаза немного привыкли к темноте, но всё же недостаточно, чтобы я мог бежать так же быстро, как и они. А ведь с ними была ещё и собака. Я не мог понять, почему она в меня до сих пор не вцепилась, — может быть, оттого, что не была научена преследовать людей и не поняла команды Бака «Возьми его, Вольф!». Пёс лишь возбуждённо лаял, но где-то в отдаленьи, не отрываясь от людей.
В руке я тоже всё ещё сжимал фонарик, хотя и не решался им воспользоваться. Он работал — один раз я на секунду его включил. Очевидно, его лампочка держалась на месте, не выпав ни тогда, когда я отвинчивал переднее стёклышко, ни от удара по руке Вилли Эклунда. Теперь впереди у меня находился ручей, пересекавший где-то дорогу по водопропускной трубе. Он был узок, всего лишь футов пять шириной, но с сильным течением. Устремившись в просвет между деревьями, сквозь который я хорошо мог видеть этот ручей, я одним прыжком перемахнул его, приземлившись на какую-то толстую доску, валявшуюся на том берегу.
Обернувшись, я понял, что мои преследователи не сбились с пути. Они быстро приближались, их фонарики мелькали среди деревьев.
Но мой собственный фонарик и та доска, на которую я приземлился, подали мне мысль, как сбить их с курса. Я поднял доску, ступил с нею в поток и положил на воду в самой стремнине. Придерживая доску одной рукой, другой я зажёг свой фонарик и положил его сверху на доску.
Доска понеслась по потоку, я же вновь нырнул под деревья, устремляясь дальше. До меня донёсся радостный голос Вилли Эклунда: «Вон он!» Мои преследователи сменили направление, устремившись по диагонали к потоку вслед за доской. Каким же это было облегчением — слышать, что погоня больше не приближается ко мне, но удаляется в другую сторону!
У меня появилось время, чтобы перевести дух, перед тем как двинуться дальше, в противоположном течению ручья направлении. Этот путь должен был привести меня назад, к дому Эмори, а мне только того и нужно было.
Ведь там находился мой «кадиллак». Завести его я не мог, но в машине был ещё один фонарик и, как я надеялся, револьвер. А на заднем сиденье находился багаж — мой костюм и прочие вещи, которые помогли бы мне вновь принять человеческий облик. А то теперь даже дядюшка Эм, пожалуй, сбежит, повстречай он меня лицом к лицу.
Достигнув опушки, я увидел огни дома Эмори, огни во всех окнах. Я не стал подбираться к нему
