Читаем без скачивания Одиночество шамана - Николай Семченко

Настя тоже говорила о том, что нет выше счастья, когда любишь того, кто любит тебя, и за это можно всё отдать. Но всё-таки её что-то сдерживало: например, она не хотела смотреть эротические фильмы, которые Андрей специально купил – пусть знает, как это бывает у других людей. И не желала говорить, какие моменты их близости ей наиболее приятны: «Мы не американцы, – объясняла она, – это у них принято обсуждать, что и куда должно попадать, чтобы добиться фантастического оргазма, – слово „оргазм“ она выговаривала с трудом, краснея удушливой волной. – Это, знаешь ли, техника секса. А я никакую технику, даже эту, не переношу! Я вообще не способная к техническим дисциплинам. Главное – движения души, а не отдельных частей тела! И убери „Кама-сутру“ куда подальше. Потому что все эти позы и способы, – она снова смущённо опускала глаза, – всего лишь приложение. Приложение к философскому трактату. „Кама-сутра“ – это философия любви, а не руководство по сексу…»

Знала бы она, что Андрей рассказал об этом Надежде. Правда, он представил дело так, будто это у одного из его приятелей такие проблемы с любимой девушкой: ни в какую не хочет экспериментов в постели, и развратом считает даже… лёд. Вернее, не сам лёд, а его использование в играх двоих.

– Может, она холода боится? – уточнила Надежда. – Я слыхала: бывает холодовая аллергия…

– Да нет же, какая аллергия! – хмыкнул Андрей. – Коктейль со льдом она пьёт – и ничего. А вот провести кусочком льда по коже – это для неё чуть ли не Содом и Гоморра. Считает: подобные штучки от пресыщенности и скуки. В любви, мол, главное сама любовь, а не всякие приёмчики, её подогревающие…

– А может, она права? – Надежда задумчиво посмотрела Андрею в глаза. – Любовь не нуждается в учебниках, она сама – учебник. Человек в ней всегда дилетант, даже если кажется: всё знает и умеет, но, увы, ему ведомы лишь приёмы обольщения, и то не все, а все эти способы удовлетворения плоти – всего лишь технология секса…

Андрею казалось: Надежда говорит как по писаному, что, собственно, так и было. Она знала: Андрей много читает, и потому тоже старалась не ударить лицом в грязь – начала покупать книги, причём, старательно избегала всяких «дамских» романов, к которым он относился пренебрежительно. Прочитанное иногда помогало ей четче и яснее формулировать свои мысли, открывало неизвестное в, казалось бы, обыденном и привычном, а то и вовсе приходило на выручку, когда говорить уже было не о чем. В таких случаях она усердно припоминала что-нибудь интересное из недавно прочитанного и, стараясь выглядеть умнее, чем есть на самом деле, многозначительно говорила: «А знаешь, я тут недавно вычитала кое-что интересненькое…» И прилежно об этом рассказывала.

Так что её мысли о любви были не совсем чтобы её собственные, но, тем не менее, она верила в то, что говорила. И ещё она была благодарна Андрею: всё-таки именно он невольно приучил её к чтению.

– Извини, но без этой технологии самая возвышенная любовь уже вроде как и не любовь, а мираж какой-то, – не согласился Андрей.

– Скажи своему другу: любовь – сама большая выдумщица, и не стоит её торопить, – покачала головой Надежда. – Знаешь, сейчас все будто помешались на сексе: откроешь газету – обязательно о траханье что-нибудь написано, включишь телевизор, особенно после полуночи, – наглядно демонстрируют все приёмчики, а в каком-нибудь дорогом журнале для богатых дамочек обсуждается техника анального секса или… как там его?… ах, да!… фистинга…

– А что это такое?

– И не спрашивай, – Надежда сконфузилась. – Мне неприятно об этом говорить. Возьми словарь да прочитай!

Вообще-то, он знал. А спрашивал Надежду о фистинге лишь затем, чтобы смутить её. Ему нравилось, когда она сначала тушевалась, а потом, осмелев, показывала на практике, что это такое. Может, говорить о чём-то ей было и неприятно, но её действия свидетельствовали об обратном: ей нравилось всё, что приходилось Андрею по вкусу. А он, между прочим, вёл себя с ней как самый распоследний эгоист: больше заботился о себе, чем о ней.

Он хотел, чтобы и Настя отдавалась ему без всякого стеснения и оглядки на неписанные правила приличия. В своих фантазиях на эротические темы он был безудержен и неистов, порой ему рисовались такие непристойности, что он сам себя пугался: любимая девушка – это всё-таки не полигон для испытаний новых приёмов удовлетворения его вожделения. Надо быть законченной шлюхой, чтобы виртуозно исполнить то, что он нафантазировал.

И что интересно, Ниохта его поддерживала:

– Если ты ей на самом деле нравишься, то она это сделает.

Это было оргиями Вальпургиевой ночи, развратом древнеримских кесарей, утонченной истомой восточных сералей, негой спальни Клеопатры, похабщиной Вавилонской блудницы, восторгом бунинских «Тёмных аллей», наивностью греческих буколик и откровенностью лупанариев с их животной простотой и ясностью. Спешиваясь в воображении Андрея в нечто страстное, тёмное, яркое и невыносимо прекрасное, это напоминало каприз тайного эротомана, который, приличный и вполне партикулярный с виду, жаждал всего и сразу, полностью, без оглядки, и пусть благочестивые граждане называют его выдумку распутством или блудом, ему плевать – он хотел узнать, что есть высшее наслаждение.

– Развратник! – смеялась аоми. – Ах, если бы ты знал, как мне хорошо знакомы такие робкие блудники: в мыслях – всё, что угодно, а наяву – и сотой части того, что хотят, не получают. А знаешь, почему? Потому что ты сам считаешь любовь грехом. В ней нет запретов, милый.

– Ты меня пугаешь…

– Вот-вот! Пуганый ты мой! – аоми хмыкала. – Иногда вы, люди, напоминаете мне домоседа. Сидит такой человек в четырёх стенах, а за их пределами – большой город, в нём кипит жизнь, миллион соблазнов, вечно что-то происходит, но домоседу никуда не хочется выходить. При этом он мечтает о большой жизни…

– Я не мечтаю. Я живу.

– Ага! – язвительно кивнула аоми. – Знаешь, «большая жизнь» – это симптом. Бывает, люди живут на дальнем севере с одной-единственной целью: заработать кучу денег и уехать на «материк», где, по их представлениям, их ждёт большая жизнь. А пока, мол, можно и тут как-нибудь перебиться, без всех этих театров, музеев и красоты. И вот, переезжают они с севера в какой-нибудь благословенный уголок, и всё, вроде, хорошо: красиво, тепло, уютно, а большой жизни как не было, так и нет. Она, оказывается, заключается не во внешних проявлениях. Большая жизнь – внутри человека. И она проходит мимо, если он не живёт, а существует, и боится что-то изменить, и даже в любви – с оглядкой, вечно неудовлетворённый…

Она явно пыталась растормошить его, а, может, даже разозлить своими подначками: кому ж охота без конца слушать одно и то же, и далеко не самое лучшее? Но, скорее всего, аоми добивалась своей цели. Как-то она сказала: шаман и его дух-помощник – это одно целое, и если помощник – женщина, как она, то шаман обязан жить с ней: она становится его женой, и даже лучше всякой жены – его вторым «я», истинной половинкой. Женщина-дух прекрасно осведомлена о всех желаниях тела и души своего носителя, и угадывает малейшие его капризы; она всегда в соитии с ним, и достаточно лишь намёка, чтобы мужчина получил желаемое наслаждение. Оно несравнимо с ласками земных женщин, из которых очень немногие – царица Савская, Клеопатра, Екатерина Великая – знали об истинной природе мужчин, их вожделениях, страстях, честолюбии, влечениях и греховности.

Земных мужчин всегда сводили с ума феи, пери, наяды и прочие то ли небесные, то ли адские создания – названий им придумано много, но на самом деле это женщины-духи, которым не хватает теплой живой человеческой плоти. Лишь в соединении с нею они обретают истинное могущество, а их избранник становится проницательнейшим из смертных.

Однако Ниохта пока что вела себя пристойно, и Андрей порой даже не ощущал её присутствия: казалось, её и не было вовсе, всё ему приснилось, а внутренний голос – это, может, он сам с собой разговаривает? Ну, бывает же такое; может, это то, что называют голосом совести, или что-то иное, всё-таки не связанное с психикой… Хотя, конечно, это был довольно слабый довод, и он понимал: в нём действительно присутствует нечто, что медленно и неотвратимо врастает в него, становится им самим, изменяет его, а хорошо это или плохо, он пока не понял. Вернее, аоми не давала ему поразмыслить над этим вопросом. Как только он начинал задумываться, так она лениво потягивалась, как выспавшаяся кошка, и тихонечко царапала его ноготками, и хихикала, и что-то начинала говорить, смеяться, отвлекать от размышлений.

Порой он вообще ощущал что-то странное, восхитительное, головокружительное – это чувство сродни тому, которое испытываешь выйдя из душного прокуренного зала на свежий воздух, и в лицо тебе ударит ласковый ветерок, и ты почувствуешь запахи солнечного луга, и водяную сырость бегущего где-то неподалёку ручейка, и густой аромат резеды напрочь вышибет смутность настроений. Что-то задрожит в тебе как маленький серебряный колокольчик, и быстрый легкий жар пробежит по всему телу, чтобы смениться холодком восторга, и снова – беглый огонёк, почти неощутимый, но от него будто бы очищается душа и, встрепенув, наполняет тебя чем-то волшебно-прекрасным.