– Ты каждое утро должна благодарить Бога за то, что он дал тебе твой голос и твою пластичность, – говорила она Алисе. – Каждое утро! Ведь только представь: сколько людей на свете мечтают как-нибудь выразить то, что чувствуют у себя в душе, и не могут, потому что Бог не дал им для этого никаких способностей. А тебе дал. Разве можно обойтись с ними бестолково и тем самым их утратить?
Барбара говорила все это так, что Алисе хотелось немедленно идти в репетиционную и заниматься до потери сознания, потому что не могло быть ни малейших сомнений: ее учительница знает, как устроен мир, – во всяком случае, в той его части, которая отведена пению.
И точно так же знал что-то существенное о мире этот человек, стоящий на одном колене над распростертым на снегу Маратом. Только, наверное, он знал это не о пении, а о чем-то другом.
– Маратка! – Мешковатый тип проехал еще один круг и остановил коня. – Что это с ним? – ни к кому определенно не обращаясь, брюзгливо поинтересовался он.
Видно было, что он привык, чтобы ответ на любой его вопрос следовал незамедлительно. Все молчали.
– Тим! – послышалось вдруг. Голос был звонкий, детский и все же какой-то не совсем детский – с растянутыми, словно бы заплетающимися интонациями. – Тим, не уходи, мы хотим еще покататься!
Человек поднялся на ноги, убрав при этом кнут с Маратова горла, и, обращаясь к мешковатому на коне, сказал:
– Вы присматривали бы за друзьями. Чтобы крышу у них не сносило. Сейчас, Анютка! – крикнул он, отвернувшись от мешковатого.
И, не оглядываясь, пошел на тот край левады, где на невысокой мохнатой лошадке сидела маленькая девочка. Спина у девочки была болезненно выгнута, это было видно даже издалека.
И в ту минуту, когда он шел, не оглядываясь, к этой девочке, Алиса вдруг узнала его!
– Подождите! – воскликнула она. – Тимофей, подождите, вы меня не помните?
Он остановился и обернулся.
– Помню, – сказал он.
Его голос и взгляд так не совпадали, и это почему-то так будоражило сердце, что Алиса засмеялась.
– У вас на брови шрам остался, – сказала она.
– Просто я в ту ночь к врачу не пошел, – объяснил он. – Потому что вы все правильно тогда сделали, и бровь нисколько не болела. И из пятки кровь не текла.
Он улыбнулся. Алиса засмеялась.
Все, что она говорила ему той ночью, даже какие-то глупости про бровь и пятку, вдруг вспомнилось ей так ясно, словно имело решающее значение для всей ее жизни.
– Вы все там же живете, в башенке? – спросила она.
– Да.
– А ваши бандиты?
– Успокоились. Купили себе другого коня и успокоились.
Это было непонятно, про коня. Но почему-то казалось важным. Глаза у Тимофея были поставлены на лице широко и твердо и походили на свежий скол камня. Выражение глаз было сейчас такое же детское, как в ту ночь, когда Алиса впервые это заметила.
«Он сейчас с этими детьми играть пойдет, – почему-то мелькнуло у нее в голове. – Которые больные и на лошадях катаются».
Но это впечатление детскости его взгляда сохранялось лишь до тех пор, пока он не произносил хотя бы слово. Голос, тон – все это было совсем не детское, и во всем этом он проявлялся так же, как во взгляде. Никогда ни один человек не вызывал у Алисы так много разнообразных чувств в одно мгновение!
– Вы долго еще будете кататься? – спросила она.
– Я здесь работаю, – ответил он. – Конюхом. Если вы немного подождете, я вас провожу. Только с ними вот побуду, – он кивнул на девочку на лошади, – а потом свободен. Подождете?
– Да.
– Не бойтесь, – добавил Тимофей. – Знакомый ваш уже неопасен. Просто кровь в голову ударила, вот он и… А теперь кровь успокоилась, и стал опять какой есть. Обычная шестерка. Он сюда часто приезжает, – объяснил он. – Начальнику своему прислуживает, или кто он там ему… Подождите немного, Алиса.
Он шел к девочке, которая нетерпеливо и болезненно подергивалась, сидя на коне, а Алиса смотрела ему вслед. Он был довольно высок ростом, сутуловат и ничем не напоминал культуриста, но и в плечах его, и в походке чувствовалась сила, скрытая и необъяснимая.
Обернувшись, она увидела, что Марат сидит на снегу и держится за горло. Вязаная шапочка упала с его головы, и волосы на морозе уныло серебрились изморозью. На Алису он не смотрел. Голова его была низко склонена, и он коротко вздрагивал в такт словам, которые резко, как ругательства, бросал ему мешковатый человек, стоящий рядом.
Его было даже не жалко. Все это было только скучно. Алиса отвернулась.
Кривоколенный переулок совсем не изменился с тех пор, как Алиса была здесь в последний раз. Он по-прежнему был странно тихим и казался поэтому не современным, а каким-то старомосковским.
Башенка возвышалась над замысловатым лепным барельефом на фасаде углового дома и смотрела сверху, из темноты, светящимся окошком.
– Надо же, уходил утром и свет забыл выключить, – сказал Тимофей. – Рассеянный с улицы Бассейной.
При чем здесь улица Бассейная, Алиса не поняла. Похоже, это была какая-то русская детская считалка, которой она не могла знать. Но свет в башенке был хорош и сам по себе, без дополнительных познаний.
– Ничего, – сказала она. – Я люблю, когда окно светом смотрит. Особенно в башенке.
Он засмеялся и, заметив ее недоуменный взгляд, объяснил:
– Вы хорошо говорите, Алиса. Не в смысле что язык хорошо знаете, а по-другому… Пойдемте в вашу башенку.
Она хотела сказать, что это его башенка, а не ее, но не стала говорить.
Дверь в его квартиру открывалась каким-то замысловатым ключом. Его как будто бы извлекли из старинного пиратского сундука. Алиса с интересом следила, как Тимофей поворачивает этот ключ в замочной скважине. Ей казалось, что сейчас, как в сказке, заиграет таинственная музыка и дверь распахнется прямо в волшебную страну.
Но музыка, конечно, не заиграла, и дверь не распахнулась. Для того чтобы ее открыть, Тимофею пришлось поставить на пол Алисину дорожную сумку и потянуть дверь на себя изо всех сил.
– Замерзла? – спросил он, пропуская Алису перед собою в квартиру. – Сейчас чаем согреемся, у меня хороший. Только еды, кажется, нету.
Есть Алисе не хотелось, но чай, который Тимофей заварил сразу, еще не раздевшись, оказался очень кстати: она в самом деле замерзла, у нее даже губы побелели от мороза, и печка, включенная в такси, не помогла ей отогреться по дороге.
А чай помог.
– Надо было водки! – вспомнил Тим, когда Алиса зябко сжала ладонями чашку с чаем. – Здесь вообще-то внутри не так приятно, в этой башенке, как снаружи кажется. Летом жарко, зимой холодно. Ты подожди, я сейчас за водкой схожу.
– Не надо, – улыбнулась Алиса. – Я и без водки согреюсь. Если только тебе, – спохватилась она.
