Читаем без скачивания Царская невеста - Валерий Елманов

И если бы они просто удрали — полбеды. Но они решили немедленно выслужиться перед новыми хозяевами. Пока никто не знал об их измене, они обманным путем захватили Дерпт. Впрочем, особого вреда Руси это не принесло — их в два счета выбили из города, но сам факт! К тому же они не угомонились и после этого. Получив приют у герцога Курляндии Готгарда Кетлера, они писали чуть ли не ко всем королям, излагая свои планы по захвату Руси и предлагая собственные услуги. Разумеется, не преминули рассказать и обо всем, что вытворял царь. Словом, напакостили бывшему хозяину как только могли.

Теперь оставалось лишь гадать, как поступит этот беглец, ухитрившийся подбить на побег еще десяток человек из своего отряда. Особенно мне жалко было ухода вместе с Фаренсбахом Ганса Миллера. Как стрелок он был не ахти, но зато мастер-оружейник первостатейный. Там, под Молодями, его «сюрпризы», изготовленные под моим руководством, унесли на тот свет не одну сотню татар. Один сундук с порохом…

Впрочем, что там говорить. Знаю одно — пользы Руси он мог принести еще немало, а теперь получается, вреда. Особенно если запомнил мои идеи, внедряемые им в жизнь. Тогда они были против крымчаков, а против кого он их направит теперь — вопрос.

Кстати, забегая вперед: я как в воду глядел. Спустя девять лет главному воеводе осажденного Пскова князю Ивану Петровичу Шуйскому пришлют письмо от некоего Ганса Миллера, который якобы желает узнать — примет ли его воевода обратно на службу. К письму будет приложен и подарок — увесистый ларец, с рекомендацией вскрыть его лично самому воеводе. Однако князь, заподозрив неладное, поручил его открыть своим умельцам. Подстраховался он не зря. В ларце скрывались двадцать четыре заряженных кремневых самопала, направленных во все стороны. Все они были хитроумно соединены с крышкой. При ее открытии на всех них высекалась искра и…

Ну а в довершение ко всему остальное пространство ларца Миллер заполнил порохом. На всякий случай. Если ни одна из пуль по случайности не угодит в Шуйского, все равно воеводе хана — взорвется. Я всегда говорил, что этот Ганс — очень умный мальчик и не только хватает влет чужую мысль, но еще и творчески ее развивает. Во всяком случае, под Молодями мы обходились одним порохом, без самопалов.

Но я отвлекся.

Догнать Фаренсбаха и прочих нечего было и думать — слишком поздно спохватились. Но гнев требовал немедленного выхода, и тут царь вспомнил еще об одном иноземце, тоже из доверенных лиц, и ринулся в мою спальню.

А теперь мне оставалось только завороженно глядеть, как выползает клинок, недобро отблескивающий багровым светом, отражая гневное факельное пламя. Я смотрел на него не шевелясь, потому что по-прежнему ничего не понимал в происходящем. Ничего, кроме одного — сейчас меня убьют, и был настолько ошарашен, что не ощущал даже страха — только удивление и непонимание: «За что?»

Но я не спросил — не успел.

Что меня спасло — не знаю. Иоанн вспомнил о «страховке»? Допускаю. Или его остудило мое покорство перед лицом грядущей смерти? Может, и так. Но, скорее всего, царя смутило искреннее удивление, отчетливо написанное на моем простодушном лице. Удивление и явное непонимание происходящего. А ведь он был уверен, что я в сговоре с Фаренсбахом, и, когда врывался ко мне, почти не сомневался, что комната окажется пустой.

— Дозволяю… отсель… убраться, — медленно процедил сквозь зубы Иоанн и, зло глядя на изумленно застывших стрельцов, рявкнул: — Вон! Все прочь пошли!

И только теперь, глядя на лениво выходящих ратников, я понял, что в очередной раз избежал смерти.

Как ни удивительно, но у царя хватило самообладания во всем разобраться, а не пороть горячку. Возможно, сказалось и мое возмущение поступком Фаренсбаха. Я же говорил, что у царя было «женское» сердце и он многое чуял. Вот и на этот раз он уловил неподдельную искренность в моем голосе.

Я и впрямь ничуть не фальшивил. Причины, правда, были иными — мой третий сват явно срывался с крючка, а ведь я уже подсек эту здоровенную рыбину и уверенно вытаскивал ее, неторопливо крутя ручку спиннинга.

Ну и гад же этот немец! Тоже нашел время! Нет чтобы удрать парой месяцев позже. Пускай сразу после моей свадьбы, но после, а не до. А что теперь?!

Убил бы мерзавца! Собственноручно задавил бы, хай ему в дышло. Да чтоб у него на лбу кой-что выросло, да чтоб…

Я разорялся с полчаса, не меньше. Со стороны это, возможно, выглядело странным и смешным — сидит мужик на постели в одной ночной рубахе и матерится почем зря, но мне в те минуты было не до смеха. Я даже предложил возглавить погоню, но, узнав, когда тот сбежал, лишь присвистнул — фора у Фаренсбаха оказалась такой, что…

— Вот и я о том же, — хмуро прокомментировал мой свист Иоанн. — Ладно, угомонись. — Он устало махнул рукой. — Теперь чего уж. — И зло добавил: — Все. Разуверился я в этих немцах. Более никому не поверю. Верно в Писании сказано: «Ежели жаждешь обрести друга, обрети его по испытании и не скоро вверяйся ему». — И как жирную печать на приговоре, окончательном и бесповоротном, влепил: — Да и тебе я чтой-то скоро поверил. Ни к чему оно.

С тем и вышел.

Вот это полет! Такого падения, пожалуй, не сумел бы предсказать не только Мавродий по прозвищу Вещун, но истинный ясновидящий. С высоты тайного советника царя, едва достигнув пика могущества, я сорвался в такое крутое пике, куда там нашим асам воздухоплавания.

Я не сразу смирился с этим внезапным падением, продолжая некоторое время на что-то наивно надеяться, но события последующих трех дней лишь подтвердили его слова. Приговор остался в силе, и пытаться его обжаловать не имело смысла. Во всяком случае, пока. Тогда-то я и вышел на него вторично с просьбой отпустить меня в поместье Долгоруких. Мол, вижу, что мне нет веры, но я-то сам изменять не собираюсь и по-прежнему желаю осесть на Руси, а потому все равно женюсь, вот и хочу предупредить будущего тестя о том, чтобы тот через месяц-другой ожидал к себе дорогих гостей.

— Или ты, государь, передумал подсобить мне со сватовством? — торопливо спросил я, заметив одобрительные искорки, промелькнувшие в его глазах. Нужно было воспользоваться моментом, причем бить вопросом именно так — грубо и в лоб. Чтоб не увернулся.

Иоанн мотнул головой.

— Про сватовство ты славно напомнил, — смягчившимся голосом заметил он. — Токмо ты там не больно-то задерживайся. Упреди всех да ворочайся обратно. Я тут на Красную горку[53] свадьбу сыграть надумал.

«Неужто на Анне Васильчиковой женится? — мелькнуло у меня в голове. — Странно. И даже ни разу не поделился со мной. Очень странно».

Но я ошибался.

— Магнуса хочу оженить, — пояснил царь и криво усмехнулся: — Хоть какой-то веревкой к Руси привяжу. Знамо, погодить бы надобно, не ко времени свадебка-то, да Францбек поганый меня смутил.

Но тут он вновь что-то заподозрил. Наверное, решил, что мой отъезд к будущему тестю — лишь благовидный предлог. На самом же деле я хочу попросту убежать от него. И он, хитро улыбнувшись, продолжил:

— А в знак, что я тебя своей милости не лишил, даю тебе полсотни стрельцов. С десяток при себе оставишь, для почета, а прочих в Невель[54] отправишь. Мне все равно людишек туда слать надобно, а то там воев маловато, ну а заодно пущай тесть узрит, в коем ты почете предо мной ходишь. Авось не откажет, выдаст дочку. Каково я надумал?

— Славно, государь, — от всей души оценил я его идею.

Скрывать-то мне нечего, и моим планам эта полусотня ничуть не мешала. Я представил себе, как обалдеет Андрей Тимофеевич, увидев мой эскорт, и, широко улыбнувшись, счастливо повторил:

— Ой и славно!

И снова он почуял искренность в моем голосе, которая пригасила его подозрения. На время.

Сборы были недолгими — время поджимало. Кстати, выезд вновь пришелся на символичную дату. В тот день, шестого марта, отмечалась память еще одного моего тезки — мученика Константина Друнгария. Об этом мне напомнил Иоанн.

— Сказывают, его сарацины семь лет в плену томили, чтобы он мусульманство принял, а уж потом обезглавили. Так ты там гляди, на семь лет в плен не попадись, да главу от любви не утеряй и разум в ней сбереги. Как знать, может, он еще и понадобится, — напутствовал меня царь на прощанье.

Я заметил, что в любом случае столько времени там не проведу, поскольку государь приедет через два месячишка и вызволит своего верного слугу, после чего Иоанн меня по-отечески перекрестил, благословив в путь-дорожку, и я отправился в Бирючи.

То, что воинов — если не всю полусотню разом, то как минимум десяток, — на самом деле приставили ко мне в качестве тайной стражи, а не для почета, я понял уже на первом ночном привале. Даже в лес по нужде меня сопровождало сразу пятеро стрельцов.

— Чтоб зверь лесной не изобидел, — пояснил малоразговорчивый командир десятка моей «почетной стражи» Истома Урюпин, лениво почесывая длинный тонкий шрам на левой скуле, тянущейся почти от виска и чуть ли не до подбородка. — Государь сказывал, что ежели я тебя, князь, не устерегу… — Он осекся, но тут же с легким смущением поправился: — Ежели не уберегу, царь-батюшка меня тогда ломтями настрогает, вот и опасаюсь. А что, мешаются? — озабоченно осведомился Истома.