не приносят ему ничего.
Думаю, что душенька мой сейчас уже почивает. Я люблю тебя. Завтра (18-го) возвращаюсь в Париж и сразу после вечера – в Берлин. Я здесь получил предложение приехать на пасхе прочесть лекцию о русской литературе с оплаченным приездом в 1-м классе. Не сомневаюсь, что либо в Париже, либо здесь Гришенька с семьей мог бы устроиться, но надо решиться на переезд. Я очень люблю тебя. Щеночек подрос, все жует, упоителен. Что бы я делал без моего дивного брюнета – черного костюма. А синий пиджак можно было не брать. Я безумно люблю тебя и безумно по тебе скучаю.
В.
147. 19 февраля 1936 г.
Париж – Берлин, Несторштрассе, 22
Любовь моя милая, счастие мое, знаешь, роман будет называться иначе, – к его первоначальному заглавию я прибавляю одну букву, и отныне он будет называться «Дар». Хорошо, правда? Зуд музовой у меня страшный, так бы и погрузился сейчас в свою частную бездну – не говоря о том, что здорово хочется пробраться вновь сквозь «It is mе» и «Despair». Вчера вечером я благополучно вернулся в Париж. Раут у Зиночки (третьего дня) был очень веселый – между прочим я добыл много адресов для посылки билетов (здесь). Вчера утром ездил с Зиночкой покупать кой-какие штучки – боюсь, что будут меня бранить. Григорий Абрамович оставил излишек у нее же, но Кирилл об этом не знает. Он мне все больше и больше нравится, Григорий Абрамович. Сообразительный, дельный, красивый. Каюсь – приехал вторым классом, но я стар и гузок тощ, – устал от путешествий. Опять увидел Эйфелеву башню, стоящую в кружевных панталонах, со световыми мурашками, пробегающими по спине. Все это на фоне восхитительного, обращенного Бог весть к кому, в общем совершенно потерянного заката. Мое французское чтение грозит быть очень пышным. Вступительную речь, на девяносто персон, произнесет Марсель (который сейчас деятельно читает «Despair»). Душка моя, это будет только 25-го сего месяца, а 26-го такой же вечер, но по-русски, у Кянджунцевых с примесью Буниных и Шик, так что вернусь 27-го. Я позвонил Люсе и рассказал ему это, а то mon premier movement было отказаться от всего этого ввиду удлинения моего здешнего пребывания; но, по-видимому, стоит остаться. Напиши мне, пожалуйста: 1) адрес Heath’а (Лонгу я написал), 2) раздать ли добрым знакомым экземпляры «Отчаяния» или, может быть, попробовать сбыть на русском вечере, 3) любишь ли ты меня еще.
«Подвиги» от Коварского я получил. Для Mlle Пельтенбург есть жених – приезжающий из Конго, бельгиец русского происхождения, кузен Зинин, состоятельный и положительный. Меня немножко раздражает жена Элленса (Марся Марковна), упорно проводящая параллель между ее мужем и мной вплоть до того, что жены одной национальности. Но что в чудесном его «Naïf», который я сейчас читаю, есть абзац, почти буквально соответствующий тому месту в «Mlle О», где говорится о «fente» или «barre lumineuse» (у него «perche lumineuse», что гораздо лучше!), это тоже правда. А он со своими выдающимися глазами, которые точно вылезают из глазниц, оттого что сдавили его (впалые до болезненности) щеки, – милейший.
Ирина Кянджу Брунст (вот довольно пошлая описка) старается изо всех сил наладить вечер. Она усердно берет уроки немецкого языка – не у эллина, – что мне понравилось, а Саба все расспрашивает про Кирилла – не сознавая, впрочем, тогдашнее свое свинство. Зензинов проболел те три дня, которые я отсутствовал, и сейчас лежит еще, – страшно похожий (ибо весь окружен книгами, бумагами, что-то пишет, подняв костлявые колени под одеялом) на картину немецкую «Arme Dichter». Под подушкой медальон – Амалии.
Душка моя, au fond можно было бы теперь переехать. На днях, думаю, выяснится судьба «Mlle О» – не знаю, позвонить ли Полану или ждать от него известия. Посмотри, все ли длиннее средняя ресничка всех остальных, как прежде, – мы что-то последнее время не смотрели. Ты пишешь о его новых словах Зине, а я их не знаю. Лапки мои. Я, кажется, разучился его одевать!
Бальмонт по ночам ходил по улицам, ругал французов кошонами, выискивал розетку, чтобы ее сорвать, бывал бит – и друзья отыскивали его по всем участкам. Теперь он в сумасшедшем доме – и показывает посетителям дерево, в котором сидит и поет желтый ангел. Тепло, идет дождик, кот Николай спит у меня на кушетке, уткнув лицо в хвост, жуя что-то, во сне шевеля серебристым усом.
Вышло нынче неинтересное какое-то письмо, но я очень люблю тебя, мое существо милое, бесценное, душенька моя. I would like you to come in just now. Просрочу визу.
Душка моя, пришел Дастакиан, так что кончаю.
Люблю тебя.
В.
148. 21 февраля 1936 г.
Париж, рю де Версаль, 130 – Берлин,
Несторштрассе, 22
Любовь моя,
с русским вечером ничего не выйдет, так что сам выйду отсюда 26-го вечером или 27-го утром, – извещу заранее (хотелось бы по некоторым маленьким и тепленьким соображениям встречного свойства приехать днем!). Душой затеи был Рабинович, оказавшийся наглым шарлатаном. Он деловито крутил что-то, всем руководил, созывал дам, назначил дамский чай у Кянджунцевых – на который ни он, ни дамы, кроме личных двух знакомых Иры, – не явились. Когда ему позвонили, ссылался на флюс и на путаницу в голове. Еще имел наглость позвонить мне и, ни словом не обмолвившись о своем хамстве, пригласить к себе. Я любезно отказался. Я, главное, чувствовал, что он шарлатан, – и отговаривал Кянджунцевых. Глупо.
Зато приготовления к французскому вечеру идут вовсю. Прилагаю билет. Вчера целое après-midi возился с адресами, данными мне в Бельгии. С Софой говорил по телефону (условился о встрече) и предложил ей билет, но она сказала: «Видишь ли, я еще не знаю, дело в том, что я очень простужена (?), а кроме того, мой директор –» Вечером, зайдя домой, чтобы переодеться и ехать к Кянджунцевым обедать (рождение Елизаветы Самойловны, которой привез гвоздик), нашел записку – с отпечатком переданного по телефону волнения – что, мол, belle-soeur просила срочно позвонить по очень важному делу. Я звонил, ее не оказалось, я оставил номер Кянд.<жунцева>, куда она мне и позвонила, чтобы сказать, чтобы я не вмешивался в историю с некой Ратнер, которую за долги Софа собирается «сажать в тюрьму» и которая намерена «обратиться ко мне, чтобы на нее воздействовать». Все это страшно неинтересно, но так очаровательно характерно, что принужден описать.
Лонг мне сегодня пишет, что мое намерение еще раз просмотреть рукопись «is very wise». О некоторых других пунктах в его письме посоветуюсь с Люсей, с которым в три часа сегодня встречаюсь. Не забудь: адрес Heath’a! (я перечел все твои письма, моя любовь, потому что мне казалось, что ты мне его уже посылала, – но нет).
Тут прямо какой-то парад-аллэ моих бывших пассий: звонила Катерина Берлин, с которой завтра увижусь на обеде у Lэона. Третьего дня вечером (после того как я с трудом отделался от милейшего, добрейшего, но несколько навязчивого Достакьяна, – уведя его наконец, – … – и приведя его обратно к себе, так как он сопровождал меня во все те лавки, в которые я заходил, – и даже в лифт в неведомом доме, куда я с отчаяния вошел, чтобы подняться к несуществующему знакомому, которого пришлось спешно отменить, когда Дастакиан, сияя сквозь золотые очки, поднялся вместе со мной) звонил Бунин, приглашая на обед – вместе с Алд.<ановым> и Зайц.<евым> для чествования Кюфферлэ, но я уклонился – и очень рад, что уклонился.
О моя душка, я скоро увижу тебя и моего самого маленького, которому покажи вот это ; знаешь, я уже с трудом воображаю его, потому что слишком многого требу<ю> от воображения, которое таких больших процентов не дает, а от меньших сам отказываюсь, так что, например, воспроизвести мальчика моего на внутреннем бархате века – как делаю успешно с тобой – не могу.
Хозяйство у Ильюши ведется неважно – стараюсь поменьше пользоваться им, ибо всякий meal – неурочный и случайный плод сборной фантазии – и сбирающейся-то случайно, – так что скромнейший обед кажется вдохновенной импровизацией. Сегодня дождь – вся сетка на чугунной решетке соседнего сада в одинаковых перлах дождя, и где-то очень звучно и взволнованно митингуют воробьи. Сегодня буду у Ходасевича, а вечером у Кокошкиной. Завтра – Фиренс. Я плохо спал после шампанского
