— Да, мы ждем вас уже добрых полчаса.
— Была заминка с приказом; мне думается, в последний момент мужество чуть было не покинуло его.
— То есть как? Он отказался от своего намерения?
— Нет, нет.
— И хорошо сделал, а то я не смог бы с ним рассчитаться. Я ведь не забыл, как этот проклятый Богом герцог отнял у меня, когда власть была в его руках, управление Генеральными штатами, хотя этот пост был жалован мне королем по ходатайству покойного герцога Филиппа Бургундского. Я, Томас де Куртез, — нормандец, я помню зло; он может рассчитывать на два добрых удара кинжалом, это я вам говорю: первый — за обещание, которое я дал герцогу, второй — за клятву, которую я дал самому себе.
— Оставайся с этими добрыми намерениями, мой славный охотник. Дичь поднята, четверть часа пути отсюда — и она твоя, обещаю тебе.
— Так вперед!.. — сказал Раулле, ударил лошадь по крупу ребром руки; та пустилась вскачь, а Раулле вернулся под навес.
Пусть рыцарь продолжает свой путь, а мы войдем в изящный домик королевы.
Это был прелестный особняк, который она купила у де Монтегю и куда она удалилась, когда в приступе безумия король порезал ей руки лезвием шпаги. После этого случая она приезжала во дворец Сен-Поль только на какие-нибудь торжества и оставалась там столько, сколько требовали приличия. Впрочем, это давало ей возможность более свободно предаваться любви с герцогом.
В тот день, о котором идет речь, королева, как обычно, находилась в своем особняке, но не вставала с постели, ибо у нее случился выкидыш. В изголовье у нее сидел герцог Орлеанский, они только что отужинали, ужин прошел очень весело, больная чувствовала себя превосходно. Глядя на любовника глазами, которые, как только вернулось здоровье, снова засверкали любовью, она сказала:
— Несравненный мой герцог, когда я совсем поправлюсь, пригласите меня отужинать в ваш дворец, как мы только что отужинали здесь, тогда я попрошу вас об одной милости.
— Извольте только приказать, благороднейшая Изабелла, — отвечал герцог, — я готов на коленях выслушать ваш приказ.
— Я не решаюсь, Людовик, — проговорила королева, глядя теперь на герцога с сомнением, — боюсь, что, узнав, в чем моя просьба, вы наотрез мне откажете.
— Нет ничего такого, что было бы дороже жизни, а вы прекрасно знаете — моя жизнь принадлежит вам.
— Мне!.. И Франции. Каждый вправе требовать своей доли, что и делают мои придворные дамы.
— Вы ревнуете, — улыбнулся герцог Орлеанский.
— О, ничуть, простое любопытство, и чтобы удовлетворить его, я желала бы пройти в комнату, смежную со спальней герцога Орлеанского, в которой, как говорят, он хранит портреты своих любовниц.
— И вы желали бы знать…
— В какую я попала компанию, и только.
— Нет ничего проще, моя Изабелла: вы увидите, что вы там одна, точно так же, как у меня на сердце. — И с этими словами он вынул из-за пазухи портрет, который ему подарила королева.
— О! Я не ожидала, что так быстро получу доказательство верности. Как! Эта вещица все еще с вами?
— Только смерть разлучит нас.
— Не говорите так. Вы сказали «смерть», а меня вдруг охватила какая-то странная дрожь, и что-то не поддающееся описанию сверкнуло перед глазами. О! Кто это? Кто вошел? Что ему нужно?
— Томас де Куртез, камердинер короля, — объявил открывший дверь паж, — он спрашивает его высочество герцога.
— Вы позволите ему войти, моя прекрасная королева? — спросил герцог Орлеанский.
— Да, конечно, но что ему нужно? Я вся дрожу.
Мессир Томас вошел.
— Ваша светлость, — сказал он, поклонившись. — Король требует, чтобы вы без промедления предстали перед ним. Он желает сообщить вам нечто неотложное, в высшей степени касающееся вас обоих.
— Скажите королю, мессир, что я иду следом за вами.
Томас вскочил на коня, пустил его галопом и, проезжая мимо собора Нотр-Дам, обронил:
— Приготовься, Раулле, вот тебе и дичь, — и исчез из виду.
Под навесом послышался легкий шорох, неясные звуки, похожие на бряцание железа, — это рыцари садились на коней; шум вскоре стих, вновь воцарилась тишина.
Однако тишина была нарушена звуками негромкого голоса, доносившегося со стороны улицы Тампль: кто-то напевал балладу Фруассара; спустя миг стал виден и певец; впереди него на одной лошади ехали два оруженосца, за ними шли двое слуг с факелами в руках, а за певцом следовали два пажа и четверо вооруженных мужчин. Певец был одет в просторную кольчугу из черного Дамаска; он восседал на муле и развлекался тем, что подбрасывал в воздух и ловил перчатку.
В нескольких шагах от навеса лошадь оруженосцев заржала, ей, как эхо, ответило ржание другой лошади, стоявшей под навесом.
— Есть тут кто-нибудь? — крикнули оруженосцы; ответа не последовало.
Они коленями сдавили бока лошади, понукая ее, но та взвилась на дыбы, тогда они вонзили в нее шпоры, лошадь дернулась и пустилась вскачь, да так стремительно, словно неслась сквозь огонь.
— Держись крепче, Симон, — крикнул певец, забавляясь происходившим, — да скажи королю, что я еду: если ты и дальше поскачешь так, то приедешь раньше меня на добрых четверть часа.
— Это он! — раздалось вдруг из-под навеса, и двадцать всадников устремились по направлению к улице Тампль. Один из них остановился справа от герцога и с криком «Смерть ему, смерть!» замахнулся на герцога топором; удар пришелся по кисти руки.
Герцог испустил стон.
— Что происходит? Что это значит?! — вскричал он. — Я герцог Орлеанский.
— Это именно то, что нам нужно, — ответил ударивший его человек, нанося ему второй удар. На этот раз он расколол герцогу череп и рассек всю правую сторону лица. Герцог успел лишь охнуть и упал на землю. Он еще попытался встать на колени, но на него набросились все разом, нанося удары чем попало: кто — мечом, кто — палицей, кто — кинжалом; паж пытался защитить герцога, но сам, смертельно раненный, упал на него, и теперь удары сыпались как на хозяина, так и на слугу. Другой паж, которого меч лишь слегка коснулся, с криком: «На помощь, на помощь!» — бросился к лавчонке на улице Роз и спрятался там.
Жена сапожника высунулась из окна; увидев, что двадцать человек убивают двоих, она стала звать на помощь.
— Молчите!.. — прикрикнул на нее один из убийц. Но женщина не унималась; тогда он выхватил стрелу и пустил ее в окно: стрела попала в приоткрытый ставень.
Среди нападавших был человек, который сам не дрался, но наблюдал за дерущимися; лицо его скрывал красный капюшон, низко надвинутый на глаза. Увидев, что герцог не шевелится, он осветил его факелом и сказал:
