Но столь блистательные чародеи были не более как отборною гвардией из бесчисленных полчищ мелких кудесников, колдунов и ведьм, в особенности последних. Все писатели, специалисты по демонологии, сходятся в мнении, что на одного предавшегося волшебству мужчину надо считать по крайней мере десять женщин. В настоящее время мы знаем, что это не было ошибкою дурного предупреждения, а настоящим наблюдением — только, к сожалению, бессознательным и отсюда получившим грозно-мистическое направление — над недугом истерии и истеро-эпилепсии, в статистике которого женщины действительно и естественно подавляюще господствуют над мужчинами. Некоторым из знаменитых волшебников удалось обмануть Сатану и не только ускользнуть из его рук в час последней с ним расплаты, но еще и употребить его злую волю во благо, обратив ее страшное могущество на добрые дела, что Сатане, конечно, приходилось не по вкусу. Так Рожер Бэкон искусством своим освободил однажды рыцаря, запродавшего было Сатане свою душу, а сам под конец жизни сжег все свои магические книги и заперся в монастырской келье, из которой более уже не выходил и в которой после двух лет покаянного подвига скончался воистину святою смертью. Из мелких чародеев ни один не избегал худого конца, то есть вечного огня на том свете, которому часто предшествовало пламя костра и на этом.
Все это стадо дьявола в самом деле носило тавро своего господина, так называемую «печать дьявола» (stigma, sigillum diaboli). Место этой печати узнавалось на теле волшебников по тому, что сверхъестественная сила лишала его всякой чувствительности. Иногда на одном теле находилось таких печатей несколько, и инквизиторы, неслышно втыкая в них иглу, ловко обличали виновность своего подсудимого. Иногда же чувствительности лишалось даже все тело, и допрашиваемые не только не страдали на дыбе, но даже засыпали среди ужаснейших мук. Девятнадцатый век разобрался в этих состояниях анестезии и аналгезии как в естественных нервных аномалиях организма. Но в XVI–XVIII веках они в ведовских процессах слыли «волшебством безмолвия» (maleficum taciturnitatis) и считались тягчайшими уликами против обвиняемых.
В известные сроки колдуны и ведьмы собирались на поклон своему господину, а он задавал им пир. Каждая страна имела определенные урочища, слывшие местами подобных собраний, число участников в которых насчитывалось тысячами. Во Франции главным местом колдовских сборищ почитался Puy de Dôme. В Германии — Блоксберг, Хорсельберг, Бехтельсберг и многие другие горы. В Швеции — Блакулла. В Испании — ланды Бараона и пески под Севильей. В Италии знаменитейшее сборище — у Беневентского орешника (Noce di Benevento), гора Патерно близ Болоньи, гора Спинато близ Мирандолы. В Литве — гора Шатрия (в Шавельском уезде), в польских Карпатах — Бабья гора. В России — Лысая гора близ Киева. Впрочем, Лысые горы такой же скверной репутации имеются и в других славянских землях. Ходовский насчитывает до пятнадцати урочищ этого имени. А мифологи стихийной школы с А. Н. Афанасьевым во главе считают, что «Лысая гора, на которую, вместе с бабою-ягою и нечистыми духами, собираются ведуны и ведьмы, есть светлое, безоблачное небо». Славились сборища и в пустыне на берегу Иордана в Палестине, и на огнедышащей Гекле в Исландии. Обыкновенно сборища бывали раз в неделю, в разных странах обводились для них и разные дни. Но, сверх того, предполагалось, что у колдовскою народа имеются и свои большие годовые праздники, обыкновенно совпадавшие с канунами больших праздников христианской Церкви. В Германии главный праздник ведьм падал на Вальпургиеву ночь (Walpurgisnacht, ночь св. Вальпурги), что хорошо известно всякому, кто читал «Фауста» Гёте или хоть видел заимствованные из него оперы и балеты.
Ведьмы и колдуны отправлялись на игрища по воздуху, натерев тело свое особыми летучими мазями, верхом на метлах, вилах, лопатах, скамьях либо на дьяволах в образе козлов, свиней и собак. Летели они не слишком высоко над землею и во время перелета должны были остерегаться, как бы не обмолвиться Христовым именем, — если это случалось, испуганный дьявол ронял забывшегося седока наземь, не разбирая, с какой высоты. Иные хитрые черти сами провоцировали подобные восклицания в расчете погубить своих седоков. Однажды дьявол, в виде черного коня, нес по воздуху через Ла-Манш, из Шотландии во Францию, великого волшебника Михаила Скотта.
— Скажи, пожалуйста, Михаил, — задал он колдуну простодушный вопрос, — что это за ерунду бормочут себе под нос ваши шотландские старушонки вечером, перед тем как лечь в постель?..
Неопытный маг, конечно, не замедлил бы осведомить любопытного черта, что шотландские старушонки читают на сон грядущий «Отче наш». А черт воспользовался бы этими двумя словами, чтобы расточиться и сбросить седока своего в бушующее море… Но дьявол не на таковского напал.
— Тебе что за дело до этого, дубина? — возразил дьяволу хладнокровный шотландец. — Знай вези, куда везешь…
Тот же злополучный эффект получался, если ведьму в ее полете настигали звуки молитвы Ave Maria или колокольный звон. На тему такого падения написана одна из лучших баллад Мирры Лохвицкой — «Мюргит».
Проснувшись рано, встал Жако, шагнул через забор.Заря окрасила едва вершины дальних гор.В траве кузнечик стрекотал, жужжал пчелиный рой;Над миром благовест гудел — и плыл туман сырой.Идет Жако и песнь поет; звенит его коса;За ним подкошенных цветов ложится полоса.И слышит он в густой траве хрустальный голосок:«Жако, Жако! иль ты меня подкосишь, как цветок?»
Взглянул Жако — сидит в траве красавица Мюргит,Одними кудрями ее роскошный стан прикрыт…«Кой черт занес тебя сюда?» — смеясь, спросил Жако.«Везла я в город продавать сыры и молоко.Взбесился ослик и сбежал — не знаю, где найти.Дай мне накинуть что-нибудь, прикрой и приюти».«Э, полно врать, — вскричал Жако. — Какие там сыры?Кто ездит в город нагишом до утренней поры?Тут, видно, дело неспроста. Рассмотрят на суду.Чтоб мне души не погубить — к префекту я пойду».
«Тебе откроюсь я, Жако, — заплакала она, —Меня по воздуху носил на шабаш Сатана.Там в пляске время провели — потом запел петух.Меня домой через поля понес лукавый дух.Вдруг снизу колокол завыл — метнулся Сатана.В траву, как пух, слетела я. Вот вся моя вина.О, горе мне! То — не заря, то — мой костер горит.Молчи, Жако! Не погуби красавицу Мюргит».
Церемонии, обряды и увеселения бесовских игрищ менялись в зависимости от народности и эпохи, которые о них рассказывали. Подробностями их переполнены так называемые «Молоты (Martelli) ведьм» и «Бичи (Flagelli) ведьм» — специальные трактаты, написанные величайшими светилами святой инквизиции, составленные на основании личных показаний обвиняемых в бесчисленных колдовских процессах, а также и протоколы этих процессов. Сатана являлся своим подданным на троне или на алтаре в образе человека, старого козла, кабана, обезьяны, собаки — как ему нравилось, смотря по случаю. В образе человека он бывал по большей части угрюм, казался сердитым и суровым, но иногда развеселялся и, придя в дух, шутил с ведьмами, играл на музыкальных инструментах и пел песни.
И арфу он взял, и на арфе играл,И звуками скорби наполнился зал.И вздохи той песни росли и росли,И в царство печали меня унесли.
Он пел о растущих над бездной цветах,О райских, закрытых навеки вратах;И был он прекрасен, и был он велик,В нем падшего ангела чудился лик.(Лохвицкая. Праздник Забвения)
Эта песня тоскующего дьявола не давала покоя воображению русской поэтессы-демономанки. Она вернулась к арфе Сатаны в своей драме «Бессмертная любовь».
Эдгар
Откуда эта музыка несется?
Агнеса
Не узнаешь? То арфы нежный звон,Она звучала нам, когда впервыеВнимала я любви твоей, Эдгар.
Эдгар
Она слышна из комнат Фаустины.
Агнеса
Но это не она играет, нет.А тот, в одежде черной, бледноликий,Кто ходит к ней.
Эдгар
Ты видела его?
Агнеса
Раз, только раз. Но этого довольно,Чтоб потерять рассудок навсегда.
Эдгар
Ужасен он?
Агнеса
Да. Но прекрасен тоже.То было утром рано, на заре.Сквозь сон я слышу — арфа зазвучала,Как звон пчелы; потом властней, властней.Мелодия росла и разрасталась,Она лилась, как льет из раны кровь.Три ноты в ней победно повторялись,То затихали, то звенели вновь.И было мне так сладостно — до боли.И плакать мне хотелось, и стонать.Полуоткрыв тяжелые ресницы,Сквозь дымку сна я видела его.Он близко был, там, на краю постели,И он играл на арфе золотой.
Эдгар
