Крестинский писал секретарю ЦК Лазарю Моисеевичу Кагановичу: «Для нас Тарашкевич представляет ценность не только как видный работник Польской Компартии вообще, но и особенно как признанный вождь рабоче-крестьянских масс Западной Белоруссии. Его пребывание на советской территории имеет огромное значение на случай войны с Польшей. Тов. Тарашкевич принес бы нам в этом случае огромную пользу не только в агитационно-пропагандистской работе на Белорусском фронте, но, вероятно, сыграл бы большую роль в органах революционной власти в случае занятия нами Западной Белоруссии».
Польских коммунистов все-таки удалось выменять. Они приехали в Советскую Россию. А война с Польшей случилась — в сентябре 1939 года Красная армия нанесла с востока удар по польской армии, оборонявшейся от немецких войск. Но польские, западноукраинские и западнобелорусские коммунисты Сталину уже не понадобились — их уничтожил НКВД как участников «контрреволюционной националистической организации»…
Взаимоотношения чекистов и дипломатов складывались непросто. Но Наркомат иностранных дел отстаивал принцип старшинства полпреда в загранпредставительствах. С этим партийное руководство, как правило, соглашалось. Сотрудникам разведки периодически вменялось в обязанность информировать полпреда о том, что им становится известно. Но полпред должен был отчитываться только перед Москвой.
В 1934 году на политбюро решили: «Указать на недопустимость сообщения полпредами кому бы то ни было, в том числе и агентам НКВД и НКОбороны, секретных переговоров с иностранными правительствами и их представителями и предложить НКИД представить в ЦК проект директив полпредам по этому вопросу».
* * *
Профессор Сэмюэль Харпер, американский исследователь России, рассказал, как в начале тридцатых годов он ехал в поезде Москва— Берлин вместе с курьером немецкого посольства, полковником в отставке. Когда они проходили досмотр в польской таможне, профессор Харпер сказал полковнику:
— Ну, вот мы и в Европе.
Немец буркнул:
— Пока еще нет.
Поведение польских таможенников, которые сочли заметки профессора советским пропагандистским материалом и пытались их конфисковать, как бы подтвердило слова полковника. Когда через двенадцать часов немецкие пограничники без проволочек пропустили профессора, полковник радостно сказал:
— Вот теперь, как видите, мы действительно в Европе.
Попытка Москвы сблизиться с Польшей вызвала резкую реакцию Германии, которая опасалась тесных отношений Москвы и Варшавы. Закончилось это подписанием в январе 1934 года польско-немецкой декларации о ненападении. В Москве она была воспринята как антисоветская. Впрочем, и в советском руководстве как-то особенно не любили поляков. Уже во время Второй мировой войны, когда поляки стали союзниками, Литвинов говорил американскому журналисту Эдгару Сноу в беседе, которая не предназначалась для печати:
— Неразумно ставить на одну доску интересы тридцати миллионов поляков и интересы ста восьмидесяти миллионов русских. Там, где интересы русских сталкивались с интересами поляков, поляки должны были отступить.
Литвинов сказал Сноу, что он, может быть, и не согласен со своим правительством «по многим вопросам, но в отношении Польши мы абсолютно правы. В сущности, мы были чрезмерно снисходительны к Польше».
АМЕРИКАНЦЫ НЕ УМЕЮТ ПИТЬ
Усиление нацистской Германии служило аргументом в пользу улучшения отношений с Англией, Францией и Соединенными Штатами, которые никак не желали признавать советскую власть.
Отношение Соединенных Штатов к Советской России было сформулировано сразу после Гражданской войны: советское правительство не представляет в полной мере волю народов России. Об этом свидетельствует роспуск Учредительного собрания и тот факт, что большевики не допустили всенародных выборов. О безответственности лидеров советского правительства свидетельствует их отказ отвечать по обязательствам России перед другими странами. И наконец, тот факт, что эти лидеры злоупотребляют привилегиями дипломатических представительств, используя их в качестве каналов для распространения революционной пропаганды…
Прошло десять с лишним лет, и в 1933 году американским президентом стал Франклин Делано Рузвельт. Уже из его предвыборных речей следовало, что он намерен признать Советский Союз. Но Государственный департамент не спешил вступать в переговоры с Москвой. У американцев имелись свои заботы. Они боялись японцев, которые уже захватили Китай и намеревались еще больше расширить свою империю. Американские дипломаты опасались, что сближение с Советской Россией еще больше «разозлит бешеную собаку, сорвавшуюся с цепи на Дальнем Востоке» — так говорили тогда о Японии.
Правда, в Вашингтоне нашлось и немалое число сторонников признания — среди тех, кто рассчитывал на развитие торговли, наивно полагая, что Советский Союз на десятки миллионов долларов будет покупать американские товары. Американская экономика остро нуждалась в реализации своих запасов, чтобы стимулировать собственное производство и остановить рост безработицы. Некоторым американским деловым людям нравилась идея планового хозяйства, и они восхищались грандиозными преобразованиями, затеянными в Советском Союзе.
Однако за океаном слабо представляли себе советский экономический механизм. Карл Радек, который еще находился в фаворе у Сталина, язвительно сравнивал популярность советской экономической системы с популярностью русских блюд, которые подавались в западноевропейских ресторанах. Русские блюда, писал Радек, подаются в Европе без острого соуса настоящей московской кухни. Конечно, этот соус слишком остер для буржуазного желудка, поскольку состоит из трех компонентов, без которых не может быть настоящего русского блюда, — революции, диктатуры пролетариата и правящей компартии.
В октябре 1933 года президент Рузвельт подписал послание председателю ЦИК Михаилу Ивановичу Калинину с предложением направить в Вашингтон советского представителя для переговоров о нормализации отношений между двумя странами. Президентское послание подготовил — без ведома Государственного департамента — посол Уильям Буллит. Имелось в виду, что переговоры будет вести сам Рузвельт, а не Государственный департамент.
В ответном послании Калинина говорилось, что нарком Литвинов без промедления выедет в Вашингтон. Предложение Рузвельта для советских руководителей тоже оказалось сюрпризом, но приятным, хотя Соединенные Штаты рассматривались в целом как противник. «Старания Северо-Американских Соединенных Штатов, — писал в августе 1931 года Сталин Кагановичу, — направлены на то, чтобы опустошить нашу валютную кассу и подорвать наше валютное положение, а САСШ теперь — главная сила в финансовом мире и главный враг».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
