внутри моего естества журчала та старая радость, словно мы вновь лежали на берегу реки, готовые зайтись от смеха и покатиться по траве.
Я больше не плакала. Я чувствовала, что уже никогда больше не буду плакать — ничто не заставит меня плакать. Я сказала себе, что даже если эту любовь и отберут у меня через какой-то час, то этого неуемного огня, жарко пылающего в моей груди, хватит мне на всю оставшуюся жизнь. Его пальцы нежно двигались по моему телу, и я не испытывала ни малейшего стыда, мне даже было жалко, что в комнате так темно.
— Дорогая, дорогая, — зашептал Мартин, — ты словно с другой планеты, таких сейчас не сыщешь нигде! Ты — женщина, Кристина, женщина, но есть женщины… Ты этого не знаешь. Послушай, я хочу, чтобы ты запомнила…
Я молчала, и только мое сердце медленно повторяло: «Да, Мартин, да, Мартин».
— Такой, как ты, никогда не было и не будет. Запомни это, пожалуйста, и еще — я тебя люблю. Наверное, я никогда и не переставал любить тебя. Вот почему… ладно, неважно. Не спи!
— Я не сплю, и я запомню.
В этот момент послышался стук в парадную дверь, и я почувствовала, как он замер. Я и сама застыла неподвижно, потом шепнула:
— Тсс! Пусть думают, что я сплю.
Непрошеный гость постучал еще трижды и ушел. Очарование ночи рассеялось.
— Боюсь, мне надо идти, Кристина, — произнес Мартин. — Но Боже мой, как не хочется! И мы так и не поговорили, а мы должны — это очень важно.
Я закрыла ему рот поцелуем.
— Завтра поговорим.
Мы долго-долго стояли, прижавшись друг к другу, потом, пятнадцать минут спустя, я открыла входную дверь и выпустила Мартина на темную улицу, которая, насколько я могла судить, была совершенно безлюдной. Потом я задвинула засов, пошла к себе наверх и легла на кровать…
Когда я открыла глаза, к моему удивлению, было уже светло. Я потянулась, перевернулась на живот, пробормотала: «Мартин, о, Мартин!» — и снова заснула.
Меня разбудил отец:
— Вставай, дорогая, или ты собираешься спать весь день?
Я подскочила в кровати и ошеломленно спросила:
— А который… который час?
— Да уже почти девять.
— Девять часов!
— Угу, девять, — он подал мне чашку чая и, направляясь к двери, сказал — Наверное, стирка и вся эта беготня так тебя утомили. Такое бывало даже с матерью, а она была покрепче тебя.
— Констанция?..
— О, перестань! — он махнул рукой. — В полном порядке. Пришла ко мне два с лишним часа назад и разбудила. Уже позавтракала, так что не волнуйся. Полежи еще немного, если хочешь.
— Я спущусь через минуту, — проговорила я.
— Не спеши, — сказал отец и вышел, прикрыв дверь.
Я выпила чай и снова легла. Я чувствовала, что отдохнула как никогда, что впервые в жизни как следует выспалась. Я освободилась от усталости, и в то же время мое тело наполнилось сладостной слабостью — казалось, оно черпает это чувство из моего разума, смущенного ощущением счастья. Я снова стала молоденькой девушкой, слепо шагающей в белом тумане любви.
Одеваясь, я напевала с закрытым ртом. Когда отец пришел со двора, где колол дрова, он заметил, стоя в дверях комнаты:
— Приятно слышать, как ты поешь, детка. Как будто хороший сон вдохнул в тебя новую жизнь. Вот что тебе надо было.
Нет, не сон, папа. Не сон.
После обеда пришел Сэм. Через несколько минут, искоса взглянув на меня, поинтересовался:
— У тебя весеннее настроение, Кристина?
Я засмеялась и ответила:
— Нет, просто так уж получилось.
Я бессознательно воспроизвела — не совсем точно — строчку из моей любимой песни, и Сэм улыбнулся и кивнул:
— Ты просто красишь облака лучами солнца?
Я расхохоталась. Лицо Сэма приняло серьезное выражение, и он пристально посмотрел на меня. Сэм был гораздо более чутким человеком, чем мой отец, и тихо спросил:
— Что-нибудь случилось, Кристина?
Я было отвернулась от Сэма, но потом вновь быстро повернулась к нему: мне хотелось рассказать ему все, я знала, что он поймет — Сэм всегда все понимал, но пережитое мною было еще пока слишком моим… нашим, поэтому я произнесла всего лишь:
— Мне надо рассказать тебе кое-что, Сэм, но позже.
Он все еще не сводил с меня глаз, но не стал настаивать — Сэм мог подождать, Сэм всегда мог подождать. Сэм был терпеливым человеком. Я тоже могла ждать целых пять лет, но теперь у меня совершенно не осталось терпения. Даже минуты тянулись слишком медленно, отдаляя меня от новой встречи с Мартином. «Мы должны поговорить», — сказал он напоследок. Эти слова как-то смутно напомнили мне Ронни, но не вызывали у меня дурного предчувствия.
Мы не договорились об определенном времени. «Где-то после семи». Он пришел в половине восьмого, и на этот раз между нами не было неловкости: еще у входа мы взялись за руки, а на пороге кухни обнялись так страстно, что у нас перехватило дыхание. Та робкая нежность прошлой ночи ушла.
Наконец мы ослабили наши объятия; Мартин отпустил меня на расстояние вытянутой руки и проговорил:
— Я думал о тебе весь день, ни на минуту не мог забыть тебя… ни на секунду.
— И я, со мной было то же самое. О, Мартин, — я вновь опустила голову на его грудь и тихо произнесла — Я так люблю тебя, так люблю.
Мы не говорили. Поднялись наверх… Прошло несколько часов, но мы так и не начали того разговора. Лишь собравшись уходить, Мартин, стоя у двери, повернулся ко мне и сказал:
— Я должен и правда поговорить с тобой, Кристина. Прежде чем мы продолжим наши отношения, я должен тебе что-то сказать. Кое-что надо уладить.
На какую-то долю секунды страх поразил меня, и я, с трудом переводя дыхание, выдавила:
— Я тебе нужна? Ты любишь меня? Ты не покинешь меня опять?
— Никогда, никогда. Теперь все в твоих руках. Пока дышу, ты будешь нужна мне, — его губы, твердые, но нежные, закрыли мой рот. Секунду спустя он продолжал — Но сейчас тебе надо как-то жить, и я хочу, чтобы ты жила… ну, — он улыбнулся, — нормально. Понимаешь?
Я прыснула и, вместо ответа, упала ему на грудь. Мартин взял меня за плечи, легонько встряхнул.
— Будь же практичной. На вот, возьми, — он достал из кармана толстую пачку денег.
— Нет, нет. Никаких денег мне не надо. Я хорошо живу.
— Послушай, не глупи. Все эти годы… Ты должна взять деньги. Это мелочь. Ты будешь получать деньги регулярно — я позабочусь.
Я спрятала руки за
