«Лещ очень крепок на рану». Никем доныне не превзойденный знаток рыб России Леонид Павлович Сабанеев пишет, что поймал однажды леща аршинной величины, пострадавшего, как видно, от щуки — на одном боку мясо сдернуто было до кости. И ничего, все раны зажили, хотя весил лещ в два раза меньше, чем полагалось при этом рекордном размере.
Добавим: терпимы лещи и к качеству вод.
Лет тридцать назад в столовой поселка Шилово на Оке заказали мы с другом жареного леща.
«Не знаю, станете ль есть?» — пожал плечами официант. «Почему?» — «Да вот, принесу, узнаете…» Есть лещей было действительно невозможно — источали запах одеколона, керосина и еще чего-то, спущенного под шумок половодья Воскресенским химическим комбинатом. Но пропахшие до самых костей заводской «парфюмерией» лещи не плавали кверху брюхом, ловить их надо было по законам, уважающим рыбьи повадки. В Воронежском «море» местная «парфюмерия» несколько лет назад рыбу так отравила, что в половодье она лежала белыми ворохами на берегах. Я тогда, помню, интересовался: какая рыба более уязвима? Оказалось: судак. Ведь выжил.
В здоровой среде леща, любителя тихих течений, одолевают природные паразиты. Заводится у него солитер, в жабры впиваются кровососы. Но отменная жизнестойкость и плодовитость (самка мечет до 140 тысяч икринок) помогают лещам пока что одолевать все превратности среды обитания. Правда, рыба мельчает. Сабанеев пишет о великанах, достигавших иногда десяти — двенадцати килограммов: «чешуя с двугривенный». Сегодня рекорды где-то возле пяти килограммов. Лещик в три килограмма (смотрите снимок) — предмет большой гордости рыбака. А те, что мы видим копчеными, — это чаще всего подлещики, менее килограмма.
Вырастая, лещи претерпевают измененья в окраске. Подлещик — иссиня-белый, «серебряный». Взрослый лещ заметнее темнеет — «платиновый». Матерых зовут «золотыми», чешуя их становится желтоватой.
В маленькой речке леща крупного не поймаешь. Рыбаки это знают. Места лещовые на берегах обычно «обсижены» и даже обжиты.
На Хопре, ниже Борисоглебска, я знаю знаменитую Гришкину Яму. Говорят, что место считалось лещовым еще при Петре Первом. Сегодня в дубняках возле Ямы обнаружишь рыболовный «Шанхай» — дощатые домики и палатки вплотную друг к другу. Через реку тут протянуто несколько прочных шнуров — к ним прикрепляются лодки. И вот уже много лет я наблюдаю поединок неглупой рыбы с изощренно хитрыми рыболовами. На приваду лещам идут жмых, каша, горох и пшеница. Даровой корм, да еще и «доставленный на дом», на дно любимейшей ямы, лещей, конечно, очень устраивает. Но за все в этой жизни надо платить. И лещи платят дань.
Причалив у Гришкиной Ямы, я обычно вполголоса окликаю кого-нибудь в лодке: «Ну как?»
«Да вот, взял малость…» — И покажет рыбак пару-тройку (а иногда и десяток!) таких вот красавцев. Но часто бывает садок и пустым — то ветер не тот, то предчувствие непогоды, то еще что-нибудь лишает леща аппетита. И тогда на берегу у палаток, гоняя чаи, отводят душу разговорами о лещах.
Глубоко держится эта рыба — глазом не видно, однако многое в ее жизни известно дошлому рыбаку. «Лещ — рыба угрюмая, ленивая и пугливая». «Умная, коллективная», — скажет другой. «Нюх у леща лучше собачьего. Ловить его надо не там, где гуляет, а там, где живет».
Таковы характеристики леща, какие можно услышать на Гришкиной Яме. Они полностью совпадают с теми, что описаны Сабанеевым.
О «нюхе». Нюх у всех рыб отменный. Ученые утверждают, что капли спирта, уроненной в Онежское озеро, довольно, чтобы запах спиртного почувствовали лещи. (Можно представить их обонятельные мученья в воде, насыщенной нынешними ароматами.) Лососи по пути на нерест на тысячекилометровых путях по запаху находят ручей или речку, где родились.
О лещах Сабанеев сообщает любопытные факты. На Оке громадные стаи лещей сопровождали барки, груженные хлебом или подсолнечным маслом (запах!), — «мне известно: вблизи Каширы бывали случаи, что за остановку такой барки в удобном для ловли неводом месте платили судовщикам несколько десятков рублей».
Выходит, лещи покидают все же насиженные места? «Да, лещ гуляет, возвращаясь, однако, к дому. А раз в месяц бывает у этой рыбы большой загул, ходит резвым руном. Но вовсе не как попало, а движется друг за дружкой, выбирая на дне промоины, углубления. И есть у стаи вожак». Сабанеев тоже о вожаке пишет, называя его «князьком». Утверждает: рыбаки вожака среди многих сотен лещей отличали и отпускали в реке в «уверенности, что он соберет новую стаю».
«Угрюмость» леща ищет, скорее всего, от его робости-боязливости, от стремления держаться, где потемнее, поглубже. Те, кому приходилось украдкою наблюдать за лещами в неглубокой прозрачной воде, говорят, что рыбы эти умеют и поиграть — «гоняются друг за другом, толкают носом в бока».
А что касается «коллективности», то она у лещей на виду: «поймал одного — жди поклевки другого». В юности на Воронеже я наблюдал: в невод попало сразу несколько сотен неотличимых одна от другой рыбин. Лещи собираются по возрастным группам: подлещик — к подлещику, взрослый — к взрослым. У матерых — своя компания.
…Спустишься ночью к реке — темень, совы кричат, кабаны шуршат в камышах. И только на яме Евсеича тишина. Иногда идет дождь. Bp-р… Как же он терпит? Терпит! И с нетерпением ждешь его утром: «Ну как?»
Улыбается: «Да вот подцепил четырех…» Мои окуньки и плотвицы идут коту. На сковороду — лещ. Одного хватает на завтрак и на обед.
Остальных подсолить и на веревочку — вялить… Хорошая рыба — лещ! (Лящ, сказал бы поляк.) Интересная и очень вкусная, «любимая народом», написал Сабанеев. Писал он еще, что стоил лещ в его времена «недешево» — 40 копеек за фунт.
Прицениться бы Сабанееву к лещу сегодня…
Фото автора. 4 сентября 1993 г.
«У зверя есть нора…»
(Окно в природу)
Еду на велосипеде по лесу вечером. И вдруг прямо под колесо из папоротников вынырнул зверь. Испуг обоюдный. Но у зверя побольше — подбрасывая зад, кинулся убегать. Ну а я, конечно, преследовать — любопытно, куда денется убегающий жирный барсук?
Гонка была недолгой. У меня на глазах барсук шмыгнул в нору. Осталось лишь оглядеть его крепость — пологое возвышение, поросшее мелким осинником, волчьим лыком и травами. Кроме главного хода, отыскал я в зарослях еще два. Прислушался, нет ли звуков из-под земли, и, боясь в сумерках потерять направленье к дороге, оставил барсука ждать ночь в своем лесном замке.
«У зверя есть нора…» Этой строкой Иван Бунин начинает стон-жалобу на бесприютность чужбины, где не было у него ничего — даже зверю с его норой позавидовал.
Нора для многих сущих на земле — и дом, и убежище. Проплывая по речке, все видели глинистые обрывы в частых глубоких норках. Это колония ласточек-береговушек. Клювом и слабыми лапками вырывают они эти норы — выводить птенцов. Хлопотно, зато безопасно. (Правда, приходилось наблюдать, как уж, свесившись с берега плетью, заползал в норку.)
В береговых норах живут еще два нарядных южанина — зимородки и щурки. Щурки земляную камеру для птенцов выстилают мягкой постелью из трав, волокон и перьев. Зимородок этих нежностей не признает — птенцы лежат в норке на чешуе и рыбных костях.
Из тех, кто хорошо нам известен, норы для выводка малышей делают (или ищут) лисы и волки. У лисы нора глубокая. Явившись с добычей, наружу детей лиса вызывает особым звуком. Мой друг в Воронежском заповеднике научился лисе подражать, и лисята выкатываются из нормы, как только услышат «материнский» призыв. Я же — сделать вот этот снимок — просидел на суку дуба возле норы четыре часа.
Возмужавших лисят мамаша из подземелья уводит. Сама она предпочитает отдыхать на свободе, свернувшись калачиком, но помнит: убежище у нее есть. И если надежда на ноги вдруг иссякает, лиса возьмет курс к подземелью и юркнет в него. «Понорилась», — говорят охотники.
Лисица нору может вырыть сама. Но если есть возможность отнять жилище у барсука, она это делает. Утверждают, что лиса отселяет зверя из части отнорков, демонстративно нагадив. Такой ход мыслей вызван, возможно, исключительной чистоплотностью барсуков и небрежностью лис — возле их нор всегда находишь помет, остатки пищи, кости и перья.
Лисята возле норы.
В брошенной лисой норе, в свою очередь, может поселиться еще один квартирант — небоязливая рыжая утка огарь. В Ростовской области я снимал этих уток, выводящих птенцов под землей. Местный пастух уверял, что видел огарей, деливших жилище с лисами, — «возле дома зверь не охотится».
Еще одна утка — пеганка (пегая) — тоже селится в норах. На заповедном острове в Черном море для этих уток специально выпустили кроликов — наделать нор. И опыт вполне удался, утки и плодовитая родня зайцев благополучно сосуществуют. В норах песчанок (зверьки, похожие на крыс) в Средней Азии вьют гнезда занятные птицы каменки-плясуньи. У песчанок они перенимают даже манеру свистеть.
