кто знает о моем состоянии — по крайней мере, мне хочется так думать, что остальные просто не знают, поэтому не бросились в больницу. А может, потому что я, черт возьми, не смирился с нашим разводом. Мне почему-то так кажется. Как-то иначе объяснить то, что я чувствую, не могу. Но мне сдается, не хотел я разводиться и любил ее.
Новая вспышка боли уже привычно настигает ближе к полуночи. Медсестра приходит быстро, делает укол. Отхожу я какое-то время, на этот раз почему-то дольше, чем обычно. Следом за болью приходят новые воспоминания. Из невеселого, мрачного детства, из юности и студенчества. И впервые в этих воспоминаниях я вижу Ясмин. Отчетливо и ясно. Практически такую, какой видел ее здесь, в палате, она ни капли не изменилась, хотя я уверен, что прошел не один год.
Я вспоминаю очень многое. Что-то пазлами соединяю вместе и вырисовываю четкую картину. С наступлением утра становится еще легче. Я вспоминаю все свое детство и юность, кое-что из студенческих лет и взрослых. Но почему-то в воспоминаниях по-прежнему нет лиц детей, хотя я отчетливо знаю, что они у меня есть.
Когда врач заходит на обследование, хочется попросить у него каких-то таблеток для мозга. Чтобы выпить — и вернулись все воспоминания, чтобы понять причину некоторых своих поступков. Но я отчетливо знаю, что таких таблеток нет, поэтому отвечаю на одни и те же вопросы доктора и делаю вид, что забыл о своем вопросе про жену.
У меня есть ее номер. Я могу ей позвонить, но каждый раз, когда жму на кнопку вызова, тут же сбрасываю. Потому что не знаю, что скажу. Попрошу приехать? По какой причине? Если у нее новая, другая жизнь, то мне в ней нет места. И вряд ли она будет его искать только потому, что я потерял память. Да и не нужно мне, чтобы женщина жила со мной из жалости, до такого я еще не опустился.
Чтобы не терять время зря, поднимаюсь с кровати. Мне уже можно. Грудь, конечно, болит, но я все равно иду в туалет, умываюсь, с сожалением отмечаю, что не могу принять полноценный душ, и возвращаюсь в палату. Сегодня в планах — спуститься вниз и погулять на улице, но как только я справляюсь с одеждой, дверь палаты распахивается, и на пороге появляется Ясмин. У нее на руках улыбающаяся девочка, а в ногах два взросленьких парня.
Мои дети. Он привела ко мне моих детей.
Глава 55
Ясмин
— Ну что же вы так! — восклицаю, пытаясь организовать мальчиков, которые липнут к отцу, совершенно ни о чем не заботясь.
Он их не узнал. Я вижу это по его слегка ошалелому лицу, но надо отдать ему должное, обнимает пацанов, как своих.
Господи!
Они и есть свои! И есть!
Просто он их не помнит, и это, наверное, другое.
Надя к Динару как-то не спешит, но она и не успела особо привыкнуть. Не плакала у него на руках и не боялась, но и особого энтузиазма не проявляла, но она так со всеми. Слегка отстраненная, не настроенная на постоянные игры.
Я съеживаюсь вся, когда Динар смотрит на меня. По одному взгляду понимаю — вспомнил. Не все, но достаточно для того, чтобы так смотреть. Я закусываю губу. Делаю вид, что очень занята Надей. На деле же отчего-то волнуюсь. Вообще не знаю, чего от него ожидать. Он… словно другой человек теперь.
Хотя отчасти так, наверное, и есть. Он другой, потому что в нем нет всех воспоминаний, и я никак не могу на это повлиять.
— Ну привет, — улыбается детям. — Рассказывайте, как жизнь?
Мальчики начинают вещать о том, что произошло за последние дни, наперебой. Странно, но о том вечере со стрельбой они не помнят. Психолог сказала, что это защитная реакция, барьер, они вытеснили эти воспоминания, не задумавшись, и вполне себе счастливо существуют дальше. Жаль, что у меня так не получилось. Я бы тоже вытеснила. И те воспоминания, и все, что произошло за последние несколько дней.
Честное слово — все бы забыла. И то, как некогда верные партнеры отца пытаются растащить его компанию. И то, как мне угрожали. И то, как пытались защитить. Совершенно незнакомые мне люди, но знакомые, оказывается, Динару. Некий Дмитрий Левицкий сказал, что поможет и отстоит. В свое время Динар ему якобы помог, так что он в долгу, но проверить это я теперь не могу. Даже не знаю, у кого спросить.
Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем повисает пауза. Ребята устали говорить и явно хотят бегать, а Надя трет глаза, потому что хочет спать. Я не знаю, как сказать, что нам пора, но пока тщательно подбираю слова, Динар сам прощается с детьми. Говорит, ему пора на процедуры, хотя сдается мне, что никаких процедур у него на самом деле нет.
Мы прощаемся сумбурно, непонятно. Выходим из больницы и идем к машине. Я попросила Елену приехать со мной на случай, если Надя будет сильно капризничать, так что женщина ждет в машине. Я усаживаю детей в автокресла, передаю ей Надю и сама не знаю, зачем говорю, что они могут ехать. Мне нужно остаться. Не знаю, почему. Я, по большому счету, сделала сейчас все, что могла. Привела детей, показала себя. Друзьям, которых знала, сообщила, но понятия не имею, приходил ли кто-нибудь из них к Динару.
Почему-то сдается, что нет. Период абсолютной преданности давно прошел. Наступило взросление. То самое, в котором друзья видятся в лучшем случае раз в месяц, а в худшем — поздравляют друг друга по важным праздникам. У меня была Майя, с которой мы очень долго общались, но сейчас она в другой стране. И хоть мы изредка и созваниваемся, я вовсе не уверена, что она сорвалась бы ко мне в больницу. Скорее всего, да, чем нет, но я бы вряд ли стала ее беспокоить.
Я снова поднимаюсь на этаж, но останавливаюсь у двери палаты. Почему-то не могу сделать шаг. Туда-сюда снуют медсестры, упакованные в красивую бирюзовую форму, а я стою у стены. Зайти не могу и уйти тоже не в состоянии. Замкнутый круг.
Все-таки нахожу в себе силы опустить ручку и зайти в палату. Динара я застаю за незамысловатым занятием — он пытается встать с кровати. Точнее, уже встал. Стоит на ногах, крепко держась за кровать.
— Неожиданно, — говорит, подняв голову и заметив меня. — Не думал,
