под открытым небом. Виктор Серж, революционер, проживший часть 1930-х годов в изгнании в Оренбурге, в Средне-Волжском крае, вспоминал: «В развалинах церквей, на заброшенных папертях, на краю степи, в предгорьях Урала видели мы лежавшие вповалку, медленно умиравшие от голода семьи киргизов [казахов]»743. Нехватка водоснабжения и отсутствие канализации превратили лагеря беженцев в питательную среду для болезней. Распространились тиф, оспа, туберкулез и холера. С приходом зимы беженцы стали умирать от холода. Чиновник Западно-Сибирского края писал: «Сообщаю, что в нашем Ключевском районе положение с каждым днем все ухудшается, переходит в сплошной кошмарный ужас… бродят женщины-казашки с маленькими ребятишками на руках, и они, ребятишки, уже мерзлые, и сами женщины пухлые от голода»744.
По мере усиления кризиса беженцев усилилась и партийная риторика о необходимости быстрого оседания казахов на землю. Тайная резолюция крайкома и Совнаркома республики, принятая в декабре 1931 года, ставила цель посадить на землю всех казахов к концу 1932 года – гораздо быстрее, чем предусматривалось прежними планами745. Снова стал широко использоваться лозунг «оседания на базе сплошной коллективизации», который подчеркивал, что повышенная скорость необходима, чтобы «помочь» казахам «догнать» более развитые народы, и противоречил постановлению Политбюро от февраля 1930 года, требовавшему «осторожности» при проведении коллективизации в «экономически отсталых национальных районах». Идея всеобщего оседания на землю к концу 1932 года, оседания, при котором, как обещали планировщики, новое оседлое население будет обеспечено «европейского типа строениями» и соответствующими культурными учреждениями, была абсолютной утопией746. Проект плановой седентаризации, принятый в 1930 году, не сработал из-за бюрократических распрей и недостатка финансов. Но вся ответственность за неспособность партии посадить казахов на землю была возложена на откочевщиков – население, по определению находившееся в движении, – и более жесткая линия партии в отношении оседания кочевников на землю позволяла использовать насилие против всех, кто этой линии не соответствовал.
Администраторы всех мастей видели в появлении откочевщиков знак обострения классовой войны. Газетные статьи рекомендовали «тщательную очистку рядов откочевщиков от классово чуждых элементов и их агентов» и советовали властям «зорче держать партийный глаз», потому что «бай и кулак всеми силами будут стараться „тихой сапой“ посадить откочевщика снова на верблюда»747. В своих докладах сотрудники ОГПУ использовали более угрожающие термины, такие как бандоткочевка или вооруженная откочевка, тем самым подразумевая, что нет особой разницы между голодающими и повстанцами, против которых сражается Красная армия748.
Откочевщик вызывал не сочувствие, а опасения. Он ассоциировался с болезнями, беспорядком и контрреволюционным поведением. Действия многих откочевщиков, казалось, подтверждали это описание: рост преступности и антиобщественного поведения вообще крайне характерен для периодов голода, поскольку голодающие люди готовы идти на самые крайние меры, лишь бы добыть еды749. Секретарь парткома Западно-Сибирского края гневно писал Голощёкину, что в Славгороде откочевщики занялись конокрадством и грабежом. Они отбирают хлеб «у граждан не только на улице, но и в квартирах, куда казахи приходят группами по 5–8 человек, требуя снабдить их хлебом». В городских столовых, сообщал он, казахи «подбирают хлебные крошки, вылизывают тарелки, а иногда прямо отбирают пищу у столующихся»750. В самом Казахстане банды откочевщиков, как сообщал чиновник Максимо-Горьковского района, устремились на север, в Сибирь. Проходя через различные районы, они воровали лошадей и скот, а также грабили людей «не только ночью, но и днем»751. Вместо того чтобы назвать истинную причину подобного поведения, а именно отчаянное стремление Москвы любой ценой провести коллективизацию, чиновники возлагали ответственность за беспорядки на откочевщиков, тем самым создавая замкнутый круг, лишь поощрявший дальнейшие репрессии против голодающих752.
В соседних республиках СССР, куда бежали сотни тысяч казахов, граница между понятиями «казах» и «откочевщик» стала размываться. Во всех казахах начали видеть угрозу, в том числе и в тех, кто не был беженцем, а переселился в давние годы, до возникновения новых «национальных» границ. Откочевщики превратились в дважды нежеланных людей. Они не только представляли собой кочевников – отсталую общественную категорию, с которой советская власть обещала покончить, – но и были к тому же «иностранцами», национальностью «казахи», покинувшей свою титульную республику, – Казахстан. Их присутствие в соседних республиках было прямой угрозой правилу, установленному во время национального размежевания 1924 года, – что национальность должна совпадать с территорией. И местные жители теперь, в кризисной ситуации – речь шла об их собственном выживании в голодное время – завладели этим пониманием национальности, сформулированным властями, и использовали его для собственных целей – для объяснения и оправдания нападений на «иностранных» казахов.
В Западной Сибири, где оказались многие беженцы первой волны, сыграл свою роль и давний конфликт между крестьянами, обрабатывавшими землю, и кочевниками-казахами, регулярно проходившими через крестьянские земли в ходе сезонных миграций. В письме к Роберту Эйхе, первому секретарю Западно-Сибирского крайкома ВКП(б), местный чиновник подробно описывал проявления «великодержавного шовинизма» русских в отношении казахов. В Алейском районе сани, на которых ехала группа пьяных русских, праздновавших религиозный праздник, наехали на группу казахов, так что сломалась оглобля. «Используя это как повод, русские выскочили с саней и начали избивать казахов», – писал он. На районном вокзале, продолжал автор письма, «заведующий нанес побои и оскорбления казаху и прогнал его в шею из буфета». Чиновник заключал: «Избиения, в основном, внешне без причины – бьют потому, что это казахи»753. Возродилась такая старинная крестьянская практика, как самосуд, – и жертвами стали сотни казахов, убитых в шахтерских районах Кузбасса754. Местные выдвигали предложения запретить казахам появляться на улице после наступления ночи и выслать всех казахов из региона755.
Зимой 1931/1932 года, когда поток голодающих казахов усилился, а вместе с ним выросла и угроза эпидемий на заводах и в городах, Западно-Сибирский край начал насильно высылать казахов. В Алейском и Шипуновском районах, как писал член парткома Восточно-Казахстанской области, «без агитмассовой работы, без учета социального лица, без участия партийно-комсомольской общественности казахов собирали через милиционеров и исполнителя сельсовета. Эти „организаторы“ ставили перед собой задачу: в течение 24 часов очистить район от казахов»756. По словам автора этой докладной записки, они выломали двери и окна лачуг, где жили казахи, а затем запихнули последних в переполненные вагоны, где не было ни воды, ни пищи, ни тепла, и отправили в Казахстан757. Чиновники Восточно-Казахстанской области сообщали, что голодающих казахов переправляют через республиканскую границу и выбрасывают из вагонов, не задумываясь о том, из какой части Казахстана они происходят758. Пытаясь контролировать собственную границу, исполком Западно-Сибирского края приказал создать на железнодорожных станциях вблизи границы Казахстана «изоляционно-пропускные пункты», которые будут проверять пассажиров на наличие болезней,
