Читаем без скачивания Ничья (СИ) - Лимова Александра

— Только один, — вздохнула я, убито улыбнувшись, а он, так же как и тогда негромко рассмеялся.

Припарковался недалеко от Мака. Вновь треп ни о чем. На его губах кофе и никотин, выдыхаемый в окно, на моих кофе и вишня. Атмосфера в салоне ностальгическая, балансируемая на грани, но он ее удерживал, посекундно считывая мою мимику и интонации. Да, сейчас ошибаться нельзя, ведь голубка почти в силке. Ну-ну.

Глядя в лобовое, слушая его, отвечая ему, улыбалась, когда смешно шутил и мысленно снисходительно усмехалась, когда Рэм понимал, что отклика нет. Нет отдачи. Несмотря на почти непрерывное общение, на наличие общих знакомых и общее прошлое. Нам есть что обсудить, но не о чем… почувствовать.

Отставив почти допитое кофе на консоль, вновь вынула из своего кармана телефон, чтобы вызвать такси.

— Я отвезу, — обозначил, выдыхая дым в окно. Почти сразу опомнившись, молниеносно оценивающе посмотрев на зевающую меня, ожидающе глядящую в экран пока открывалось приложение, и мягко попросил, — позволишь?

— Нет. — Отозвалась я, вглядываясь в номер дома на ближайшей вывеске, поскольку включенная геолокация что-то напутала.

— Подождешь в машине, пока такси не подъедет?

Безразлично пожала плечом, подтверждая заказ и немного досадуя, что время ожидание больше десяти минут. Пятница, черт ее дери…

Отстраненно отвечала на его вопросы о своей работе. Он терпеть не мог мое увлечение фотографией и когда-то убедил, что это неприбыльное дело, отнимающее излишне много сил, а если меня так тянет к эстетике, рисованию, творчеству и подобному, то нужно получить образование и пробовать себя в сфере дизайна.

Такси подъезжало и я потянулась к ремню, только сейчас заметив, что не отстегнула. Сидела в кресле ровно, мало двигалась, он мне не мешал.

Рэм повернулся на своем сидении полубоком, пальцами правой руки коснувшись кнопки отщелкивающей ремень за секунду раньше моей руки. И оставшись в непосредственной близости. Смотрела в экран телефона, открывая чат с водителем, чтобы обозначить, что несколько задержусь, но простой и ожидание оплачу и чаевые накину. Получив согласие водителя, затемнила экран, не глубоко вдыхая запах теплого парфюма и не поворачивая лица к Рэму, глядящему мимо меня в мое окно, положив левую руку на руль, а локтем правой уперевшись в широкий подлокотник, свесив с него кисть так, чтобы кончики его пальцев и мое бедро отделяли считанные миллиметры.

Повернула к нему лицо. Опасно рядом и ждет реакции, все так же глядя мимо меня. И этот очень умный и одновременно очень глупый мужчина все еще не понимал очевидных вещей.

— Софи… — тихо позвал Рэм, — у нас была бы годовщина сегодня. Ты помнишь?

— Завтра. — Хмыкнула, убирая телефон в сумку и вновь взглянув на него.

Горькая улыбка на долю мгновения тронула уголки его губ. Едва заметно качнул головой. Снял руку с руля и медленно приблизил ко мне, ладонь расслаблена, открыта, держит в поле зрения, будто опасается напугать. Спугнуть.

— Сегодня, — едва слышно поправил он, убирая мою прядь за ухо, едва ощутимо, очень поверхностно касаясь большим пальцем скулы. Нежно. — Уже за полночь. Сейчас я бы поехал за цветами.

Да. Он уезжал ночью. Сам. Потому что рано утром ему на работу, а в спальне должны стоять цветы, выбранные им, собранные по его вкусу и настроению. Он привозил и оставлял их с левой стороны, в метре от постели, чтобы, как только проснулась это было первое, что я увижу. Его цветы. Его строки в записке.

— Цветы в коробках, букетах, наборах каждый раз были разными, но там всегда присутствовали дубровники, хоть один, но был. Как отсылка к городу, где впервые встретились, — кивнула я. — Твоя записка начиналась всегда с одного: «я люблю тебя», дальше были перечислены важные события из совместно прожитого года и то, чем для тебя была важна я, что ты ко мне чувствовал, когда происходили все эти события.

— Я помню каждую записку и каждый твой звонок мне, когда ты ее прочитывала, — подался вперед, к моим губам.

И остановился инстинктивно при моем тихом смехе и скептичной улыбке.

— Слышишь ли ты эту эмоциональную тишину, Рэм? — поинтересовалась я, сжимая его кисть на подлокотнике и располагая ее так, чтобы лежала на нем правильно, одновременно твердо отстраняя от лица вторую его руку уже ушедшую пальцами в волосы.

— Слышу. — Кивнул, полуприкрыв глаза и немного склоняя голову. Сокращая и без того малое расстояние между лицами.

— Так может прекратишь? — подсказала, вглядываясь в темные задумчивые глаза, неторопливо переведшие взгляд за меня, в окно, когда, понизив голос, честно признал:

— Так потому и тянет.

Тихо рассмеялась, устало глядя в его глаза, и пояснила очевидную вещь:

— То, что не вызывает эмоций — больше тобой не управляет. — Потянувшись к консоли, взяла пачку его сигарет. Не выносил, когда курила. Снова ожидаемо промолчал, не отодвинулся и не воспрепятствовал, когда щелкнула зажигалкой, открыла окно и, выдыхая пьянящий никотиновый дым, чувствуя легкое головокружение, прикрыла глаза. — Я пережила с тобой все: страсть, любовь, счастье, страх, обиду, ненависть и наконец-то наступил черед равнодушия. — И мысли заняты другим. — Есть еще одна степень увеличивающую пропасть между людьми — разочарование. Ответной реакции ты от меня не дождешься, в моральном насилии тебе нет равных. — Разглядывая обрастающий пеплом тлеющий конец сигареты в пальцах, свешенных с окна, пожала плечом, — так действуй, Рэм.

— Ученик превзошел учителя? — негромко рассмеялся, тронув теплым дыханием прядь волос, вновь упавшую у лица, когда, выдохнув дым, откинула голову на подголовник.

— В каком плане? — заинтересованно приподняла бровь я, вглядываясь в карие глаза.

— Ментального воздействия. — Одобрительно кивнул, разглядывая меня, — манипуляции. Шантажа.

Поломанная игрушка лучше, чем мертвая. С поломанной можно иногда поиграть, криво и косо, но можно, а вот с мертвой…

— А, это, — согласно улыбнулась. — Ну, мои слова все еще в силе: попытаешься еще раз заставить меня вернуться и мы встретимся на моих похоронах. — Щелчком пальцев отбросила сигарету и, усевшись полубоком, коснувшись его безымянного пальца правой руки, все так же лежащей на подлокотнике, поинтересовалась, — какой день недели был ночью, когда я стояла на подоконнике, Рэм?

Сглотнул. Легкая бледность тронула лицо. И он отвел взгляд. Перевернул ладонь на подлокотнике вверх, чтобы коснуться похолодевшими пальцами теплых моих. Коснулся. Переплести не дала.

— Это был день. — И говор исчез полностью из глубокого голоса. Вытеснен прохладой и тенями осевшими в глазах и тронувших его гнилое, садистское нутро. — Среда.

— Верно. Время?

— Полдень.

— Точнее.

— Одиннадцать сорок семь.

— Вот что стоит тебе помнить и никогда не забывать, Рэм, — улыбнулась, глядя в его все еще слегка бледный профиль.

А у самой перед глазами ужас тех дней. Спектакли одни за другими, по уровни жестокости и коварства преодолевшие все известные мне пределы, когда каждый знакомый, в том числе и новый, оказывался в конечном счете проплаченным предателем с «благими намерениями». С похорон мамы прошло совсем немного времени, а я уже четыре месяца находилась в депрессии, еще и усугубленной истериками Нади и самими похоронами, которые почти не помнила опять-таки из-за припадочных шоу старшей сестры. Я пережила их исключительно благодаря Уле, улучившей момент, оттащившей Надю в укромный уголок и переебавшей ей, пообещав, что если та не остановит моральный террор, Уля тоже себя сдерживать перестанет. И все это на фоне почти непрерывных консультаций с психотерапевтом, которая тонкими аккуратными подводами навела меня на мысли вернуться к Маркелову, что я и сделала, твердо убежденная в том, что мне это действительно необходимо. Настолько твердо убежденная, что даже Улька поверила, что мне так будет лучше. Поверила, но не до конца. Ибо утром среды она позвонила мне и сообщила, что Рэм платил моему психотерапевту, чтобы та втюхивала мне мысль вернуться, подводила к этому, заставляла в это поверить. А Уля заплатила ей больше, пообещала прорекламировать ее в инсте (мудро не уточнив, какую именно она ей «рекламу» там сделает), скинула мне скрины банковских переводов Рэма на счет моего психотерапевта, любезно предоставившей эти скрины Уле, мчащей через весь город ко мне. Я, от шока не соображая, стала собирать свои вещи. Мы еще не знали, что мой телефон был на тотальном контроле Рэма, после звонка Ульянки рванувшему из аэропорта обратно домой. Уля не смогла приехать раньше него, она попала в аварию, в нее врезались, когда до меня оставалось минут двадцать езды и из-за регалий и воплей водителя-виновника, наезжавшего на Малицкую, чья машина была размотана в ноль, она не могла приехать, ожидая Анисовых. О том, что ублюдок, врезавшийся в нее на перекрестке (выехав на него на запрещающий сигнал и аж со встречной полосы, именно для совершения ДТП), являлся одним из послушных политических марионеток Рэма, мы с Улькой узнали гораздо позже.