Стук подков все звончее, и вот между расщелиной скалы, как бы разрубленной ударом гигантского меча, показывается всадник. Он едет, несколько повернувшись на седле, выставив одно плечо вперед. Папаха сдвинута на затылок, накинутая небрежно бурка покрывает спину и хвост лошади, которая, опустив морду, торопливо бежит крепкими, словно из стали выкованными ногами. Лицо всадника, худощавое, с крашеной бородой и подстриженными усами, сосредоточенно, он зорко и внимательно посматривает огненным взглядом из-под нависшего на брови курпея папахи и при малейшем шорохе быстрым и ловким движением хватается за заброшенное за спину ружье в косматом чехле.
Но кругом все тихо, не заметно нигде ничего подозрительного, и чеченский конек, помахивая мордой, беззаботно и уверенно шагает вперед. С каждым новым шагом расстояние между подъезжающим и теми, кто притаился там, за скалою, делается все меньше и меньше, вот уже остается не более 30 шагов. Вдруг, словно почуяв что, умное животное сразу остановилось, подняло голову, насторожило уши и подозрительно и пугливо зафыркало. В тот же миг в руках татарина уже блестел ствол выхваченного им с быстротою молнии из-за спины ружья.
Почти одновременно с этим, резко и отчетливо, отражаясь от каменных стен, гулко прогрохотал выстрел. Татарин схватился рукой за грудь, большие глаза его широко раскрылись, страшно мигнули раз, другой и затуманились, лицо подернулось синевой, тело качнулось, завалилось и тяжело рухнуло вниз, на раскаленные горячими лучами солнца камни. Все это произошло так быстро, что даже лошадь не успела опомниться, она испуганно шарахается в сторону, но в эту минуту цепкие руки хватают ее за повод. Лежавшие за скалой люди, держа в поводу лошадей, приближаются к убитому, внимательно оглядывают его, и в то время, как лицо мертвеца, бледное и неподвижное, смотрит незрячими строгими глазами, в глазах его убийц светится злорадное торжество. Они торопливо снимают с трупа кинжал, шашку, газыри и пояс, подымают с земли ружье и затем, вскочив на седла, спешат уехать поскорее прочь.
Снова все затихает крутом, и среди грациозной картины дикой природы, под лучами горячего неба, как-то особенно жутко и страшно смотрится распростертый на тропинке труп человека. Огромный, отвратительный кондор с длинной голой шеей и маленькой головой, оглашая воздух пронзительным криком, тяжело поднялся из-за соседней вершины, сделал несколько трусливо-нерешительных кругов по воздуху и, растопырив крылья, медленно и грузно опустился на труп. Цепляясь когтями, прошелся по нему от ног до головы, и вдруг с какой-то отчаянной жадностью глубоко запустил в него свой широкий и острый клюв. Почти одновременно с этим справа и слева, торопливо рассекая воздух широкими взмахами чудовищных крыльев, подлетело еще несколько таких же отвратительных и прожорливых птиц. С каждой минутой их прибывало все более и более. Пронзительно вскрикивая, топорщась и толкая друг друга, они жадно лезли на труп; их длинные шеи то опускались, то подымались, делая судорожно глотательные движения, а круглые, мрачно-тупые глаза поглядывали кругом с выражением тревожной алчности. Под огромными тушами хищников не было видно того, кого они терзали, и через это в их пиршестве было что-то особенно жуткое.
Елена Владимировна, слушая хладнокровные повествования Богученко о его кровавых подвигах, несколько раз задавала себе вопрос: откуда взяли люди легенды об угрызениях совести и муках, переживаемых убийцами? Никаких мук нет, а просто страх перед карой, страх, доводящий до того, что человек предпочитает лучше принять самонаказание, чем страшиться возможности его в будущем. Страх этот, жгучий, непреодолимый, усиливается еще больше необходимостью тщательно скрывать свое преступление, и вот это последнее — самое ужасное. Человек должен хитрить, бояться всех и каждого, и прежде всего самого себя, скрывать свои помыслы, обдумывать каждое слово, каждый жест. И чем больше он старается, тем ему все труднее и труднее носить личину беззаботности. Он знает, что самая пустая случайность может выдать его во всякую минуту, и именно тогда, когда он всего меньше ожидает этого. Все эти проявления души создают то, что люди называют угрызениями совести, но что в действительности есть только страх. В тех случаях, когда люди не должны скрывать о своих убийствах и могут открыто говорить о них, главное дело говорить, они никогда не чувствуют угрызений совести. Не было примера, чтобы герою, убившему на войне сотни врагов, усмирителю, истребившему не один десяток своих же сограждан, убитые им люди являлись в кошмарных видениях и требовали отмщенья. Даже палачи до глубокой старости обыкновенно сохраняют прекрасный сон и аппетит.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Неужели вам, Богученко, — спрашивала иногда княгиня, — никогда не было жаль убиваемых вами людей?
В ответ на это Богученко только удивленно таращил глаза и разражался самодовольным тупым смехом, но и этот смех Елена Владимировна прощала. Прощала она ему даже его попрошайничество, что вовсе, казалось бы, не должно быть свойственным джигиту и удальцу, но и этому странному для нее явлению в характере Богученко княгиня находила объяснение.
"Он немного дикарь, — думала она, — и, как все дикари, любит побрякушки".
Рассуждая так, Елена Владимировна охотно дарила Богученко всякие безделушки, в числе которых было одно из колец ее мужа. Она взяла их с собой вместе с другими золотыми вещами и драгоценностями в смутном предположении, что они понадобятся ей для подарков влиятельным горцам или вообще людям, могущим помочь ей в деле освобождения Спиридова. Богученко удалось выцыганить из всех этих вещиц несколько штук, он делал это замечательно ловко и незаметно. Прямо никогда не просил, но устраивал так, что Двоекурова полушутя-полупрезрительно сама предлагала ему облюбованную им вещь. Только кольцо он попросил сам, считая его слишком дорогим для того, чтобы княгиня сама могла предложить ему.
Есть поверье, будто подарок кольца ведет к ссоре; по отношению к княгине и Богученко поверье это оправдалось как нельзя лучше.
Несколько дней спустя после того, как Богученко выпросил у княгини кольцо, Павел Маркович, сидя с нею с глазу на глаз на террасе своего дома, в то время как Аня с Колосовым пошли в сад посмотреть, не поспела ли курага, вдруг неожиданно заговорил:
— Елена Владимировна, вы не рассердитесь на меня, старика, за правду? Поверьте, то, что я вам скажу, я говорю, любя вас, от чистого сердца.
— Что такое? — заинтересовалась княгиня таким несколько странным вступлением.
— А вот что. Зачем вы приваживаете к себе разных наших молодцов, а пуще всех этого Богученко, да еще вещи ему дарите? На прошлой неделе кольцо золотое подарили; разве можно так опрометчиво поступать?
— Но я ничего не вижу здесь худого, — возразила Двоекурова. — Кольцо он сам у меня выпросил. Вы, может быть, предполагаете, что оно очень дорогое? Уверяю вас — грошовое.
— Грошовое для вас, а для нас, грешных, оно далеко не грошовое; рублей пятьдесят, наверно, стоит?
— Немного дороже, семьдесят пять, кажется. Мужу навязал какой-то знакомый, уверив, будто бы оно старинное, а оказалось подделка.
— Вот видите, 75 рублей. По здешним местам деньги немалые. Даром, зря никто такого подарка и родному не сделает, а не только чужому, по крайней мере, так рассуждают здесь, у нас. Такую вещь можно подарить только очень близкому человеку.
— Но вот я же подарила Богученко, а он мне вовсе не близкий, — засмеялась княгиня.
— Что Богученко вам не близкий, это твердо знаем я, дочь моя Аня да еще Колосов, словом, ваши друзья, а остальные здешние господа и госпожи на этот предмет имеют свое особое мнение. Тем более неоспоримое, что сам Богученко открыто хвастает всем и каждому интимностью с вами и в подтверждение своих слов показывает получаемые от вас подарки.
— Ах, негодяй, вот не ожидала-то, а еще герой! — маскируя закипавшее в ней негодование презрительным смехом, воскликнула княгиня. — Надо приказать не пускать его. Могла ли я предполагать что-либо подобное? Объясните мне, Павел Маркович, как может такая подлость уживаться рядом с легендарной храбростью и героизмом? Я никак этого не могу понять.
