Усмехаюсь устало. Запрокидываю голову, ударяясь затылком об дверь.
Не верю.
- Не обещай того, чего не сможешь выполнить, - тяну вверх уголки губ. – В противном случае… ты бы не ждал результатов, а уже сейчас был бы рядом с ними, - говорю ровно, с внезапно накатившей апатией. – Ты ведь до сих пор сомневаешься. Надеешься на подтверждение отцовства, потому что… - делаю паузу, сканируя напряженного Адама. – Потому что неродных подсознательно не готов принять.
Молчит. Размышляет. Не может найти аргументов в противовес.
- В общем, давай поступим так, - упираюсь ладонями во вздымающуюся грудь. Сдвигаю стальную махину, отстраняя от себя. – Ты спокойно ждешь ответ из лаборатории, - поднимаю руки к своей шее, нащупываю застежку цепочки, справляюсь с ней быстро. Наверное, в состоянии аффекта. – А до этого момента не подходишь ни ко мне, ни к детям, - срываю с груди агатовые часики, его подарок. – Прекрати мучить их, они привязались к тебе, пока ты играл в папочку.
Все-таки смаргиваю слезы, вспомнив, как тройняшки скучали все эти дни и спрашивали об Адаме. А мне нечего было им ответить. И сейчас – тоже. Туманова гложут сомнения, и он не может скрыть душевных метаний.
Сжимаю цепочку в кулаке, протягиваю руку к тумбочке и аккуратно отпускаю украшение, которое с тоскливым звяканьем падает на дерево. Не для меня оно было, а для матери его родных детей.
И они у него обязательно будут, только не со мной.
- Я не играл, - Адам опускает взгляд на часы.
- Тогда ты должен понимать, что я права, - говорю безэмоционально. - Прошу тебя, давай поставим на паузу, остановим это… На время, - заикаюсь нервно, - пока ты не примешь окончательное решение.
Туманов ломается и зависает, как старый компьютер. Не спорит.
Я же берусь за ручку двери. Нажимаю уверенно. Мы все выяснили, теперь Адаму предстоит сделать выбор. И он точно будет не в пользу чертят. Как и большинство мужчин, этот не сможет полюбить чужих детей. Сам осознаёт, поэтому не дает конкретного ответа сейчас.
- Стой, я подвезу, - спохватившись, он лихорадочно ищет ключи от машины.
- Я за рулем, - распахиваю входную дверь, возле которой мы с ним совсем недавно… Но больше это не повторится! Я не умею «для здоровья». Больнее стало. – И я достаточно взрослая девочка, чтобы добраться домой самостоятельно. Привыкла, - пользуюсь замешательством Адама и ухожу.
Мне остро необходимо провести некоторое время в одиночестве, чтобы подумать. И сделать перезагрузку перед встречей с детьми. Вернуться в образ приличной мамочки. У них ведь нет других родителей, кроме меня. Я опять обязана быть сильной. Чтобы заменить им двоих…
Глава 31
Агата
Около восьми лет назад
- Останься со мной, - прошу тихонько, неуверенно. И, глотая слезы, поглаживаю руку Макара, которой он опирается о больничную койку. – Хоть на пару часов, - едва не умоляю.
Сердце в клочья. Тело ломит при малейшем движении. Живот болит все сильнее по мере того, как я отхожу от наркоза. Пытаюсь повернуться на матрасе, чтобы поймать взгляд мужчины, но он упорно глаза отводит. Смотрит в окно. Убирает руку, когда я веду ладонью вверх по предплечью. Словно ему противно.
Внутренности скручиваются в узел. Сжимаются до предела. И, достигнув его, будто лопаются во мне. Взрываются.
- Ай, - касаюсь живота, через который простреливает резкий импульс.
Пальцами наткнувшись на повязку, опускаю глаза. Коричневатая, пропитанная лекарствами и моей кровью, полоска выглядит уродливо. Но еще ужаснее то, что под ней.
Не разрез и свежий шов. А то, что я навсегда потеряла.
Под повязкой – утраченные надежды, разбитая мечта, которой никогда не суждено сбыться.
Я и не подозревала, как сильно, до безумия любила и ждала неродившегося малыша, пока… не потеряла его. Несмотря на уничтожающую агонию, в которой я мучилась на протяжении всего пути в больницу. И которая усилилась здесь: в приемном покое, в кабинете у врача, в операционной, куда меня экстренно отвезли. Несмотря на то, что я была на волосок от смерти, я жалела лишь об одном.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
- Нашего ребенка не удалось спасти, - выдыхаю тяжело, будто напоминаю сама себе. Пытаюсь принять. Но не верю. Не могу!
Только недавно я ложилась в постель, поглаживая животик. Мечтала о том, как когда-нибудь почувствую первые шевеления. Как во мне будет барахтаться крохотный человечек, толкая то ручкой, то ножкой, а то и упираясь головой. Как однажды я, измученная и уставшая после родов, возьму его на руки. Улыбнусь и расплачусь от понимания того, что я стала мамочкой. Сына или дочки от любимого мужчины.
Но вдруг…
Счастье оборвалось. Резко. Жестоко.
Боль… Мама… Скорая… Кровотечение…
Приговор, как эпитафия: «Внематочная беременность». Как прощание с частичкой меня. Разумом я сразу поняла, что ребенка не спасти и изначально у него не было шансов, но сердце упорно не признавало этого, барабанило в груди, билось в ребра, будто пытаясь сбежать от суровой реальности.
- Тебе надо отдыхать, - не глядя на меня, жалкую и порезанную, Макар поднимается со стула. Толкает его слегка, и ножки с противным скрипом скользят по полу. – А у меня дежурство.
- Опять? Ты только с очередного, - всхлипываю я. Знаю, что он просто не хочет находиться рядом.
- Что я говорил по поводу истерик? – устремляет на меня холодный взгляд, но больше не имеет такой власти надо мной, как раньше.
Я погибла вместе с малышом. А моя пустая оболочка по инерции ищет тепла и утешения в любимом, но, споткнувшись о ледяную стену, рикошетит.
- У нас с тобой ребенок умер, Макар, - плачу, не стесняясь слез. Плевать, как выгляжу. И пусть ему не по душе такая я, разбитая и искореженная. – Пока ты был на дежурстве, - в моем тоне мелькает обвинение.
- Срок маленький. Там и не человек был, а так, клетка, - цинично отзывается он. – Не переживай, - бросает и отходит к окну.
- Тебе совершенно все равно? – ошеломленно лепечу я.
- Нет, я лишь оцениваю ситуацию с позиции врача, - оглядывается на меня. – Ты ведь тоже медик, Агата. Будущий гинеколог. Мечтаешь им стать, - убирает руки в карманы, а я головой качаю и зажмуриваюсь, выдавливая слезы. Ни о чем я теперь не мечтаю. – Должна понимать, что и как с тобой произошло. И о развитии эмбриона все знаешь...
Приблизившись, не целует, а будто клюет меня в лоб. И тут же выпрямляется опять.
- Ребенка, - исправляю мужчину и, распахнув глаза, буравлю его зло.
Стиснув тонкие губы так, что их почти не видно становится на лице, Макар окидывает меня уставшим взглядом. И молча направляется к двери.
Догадываюсь, что означает этот его маневр. Мужчина поступает так, когда недоволен моим поведением. Оставляет меня одну, чтобы я «подумала» и провела работу над ошибками.
Но вместо этого я готова сорваться в рыдания. Прокричать: «Не уходи, молю!» - и попросить обнять меня.
Как же плохо.
- Макар? – сипло зову.
Не реагирует. Сталкивается на пороге с моей мамой, взволнованной, нервной, багровой от злости, переживаний и наверняка поднявшегося давления.
- Алевтина Павловна, вы вовремя. Передаю вам наше сокровище, - меняет тон Макар. – А я спешу в клинику.
И исчезает прежде, чем мама успевает что-то ответить. Она смотрит ему вслед. Кажется, молнии в него мечет.
- Мам, что врач сказал? – шмыгаю я носом, сквозь пелену слез с трудом различаю приближающуюся ко мне фигуру. Чувствую, как проминается матрас рядом.
И погружаюсь в тепло маминых объятий. Осторожных, чтобы больно мне не сделать, и бережных. Но не способных исцелить душу и тело.
Молчание…
Значит, все безнадежно плохо.
И я реву надрывнее.
