28
Вопрос о формах и размерах оплаты скандинавских наемников на Руси рассмотрен Е. А. Мельниковой. Исследовательница показывает, что договор с норманнским отрядом заключался на срок в 12 месяцев; условия оплаты предварительно оговаривались, хотя и были вполне традиционны, а именно – по числу воинов в дружине; оплата зависела от положения воинов в дружине и от успешности службы наемников; расчет производился в денежной форме или исчислялся на деньги; годовая оплата дружинника исчислялась в эйрир (ок. 27 г) серебра (Мельникова 1978).
29
Весьма характерным предметом новгородского экспорта были меха. Как показывает анализ письменных памятников IX–XIII вв., русские меха были хорошо известны в Византии, Германии, Франции, Англии, а также в Хорезме (Новосельцев, Пашуто 1967: 84, 92, 93, 97, 105). Свидетельством масштабности меховой торговли Древней Руси может служить наличие в ряде европейских языков заимствованного из древнерусского языка слова «соболь» (Мельникова 1984а: 72). В ряде саг об исландцах упоминается gerzkr höttr («Сага о Гисли», гл. 28; «Сага о Ньяле», гл. 31, и т. д.), традиционно переводимая как «гардская (или: русская) шляпа». Думается, что гораздо точнее передано значение этого словосочетания в русском переводе саг под редакцией М. И. Стеблин-Каменского – «русская меховая шапка» (Исландские саги 1973: 65, 207).
30
Заключение договора сроком на год, вероятно, связано с сезонностью плаваний по Балтийскому морю (см.: Лященко 1926: 1067; Мельникова 1978: 292).
31
Известие «Пряди» о том, что Ярослав «велел выстроить» варягам «каменный дом и хорошо убрать драгоценной тканью», неоднократно сопоставлялось исследователями с рассказом Новгородской I летописи младшего извода под 1016 г. об избиении варягов новгородцами «в Поромонѣ дворѣ» (НПЛ: 174). Так, Б. Клейбер, отказавшись от многочисленных трактовок этого выражения «как двора какого-то новгородца по имени Поромон» и от предложенного И. Микколой, а позднее им самим же и отвергнутого толкования микротопонима от древнескандинавского farmaðr «лицо, занимающееся мореплаванием и торговлей», связал его со словом «паром» (ср. с Поромянью в Псковской III летописи, Парамо-Успенской церковью, церковью Успения с Пароменья, Пароменской церковью, Паромской церковью) и предложил реконструкцию события 1016 г. с учетом сведений «Пряди». «Некоторое число варягов из отряда Эймунда, “гуляя” на торговой стороне, “начаша насилие деяти на мужатых женах”. Это привело к столкновению между варягами и новгородцами… Спасаясь от толпы, варяги обратились в бегство. Защиту они могли найти только в своей казарме и, если она находилась на Софийской стороне, то чтобы попасть туда, им нужно было переправиться на пароме через Волхов… На дворе парома (во Поромони дворе), при посадке или вернее сходе с парома, что всегда связано с некоторыми затруднениями, и было убито несколько десятков варягов» (Клейбер 1959: 132–142). Е. А. Мельникова вернулась к толкованию И. Микколы (Mikkola 1907) и заключила, что «есть все основания связать оба сообщения (летописи и «Пряди». – Т. Д.) и предполагать, что во время правления Ярослава в Новгороде существовал “двор”, отведенный для жительства останавливающимся там скандинавам». Правда, если поначалу исследовательница затруднялась сказать, «как долго он функционировал и каково его соотношение с “готским двором”» (Мельникова 1984б: 130), то в следующей по времени статье она говорит о появлении «в эпоху Ярослава “варяжского” подворья, где позднее была построена церковь, освященная в честь св. Олава, а уже к концу XI в. сложилась территория Готского торгового двора» (Мельникова 2008а: 121). Преобразование «“варяжского подворья” в Новгороде в торговый двор» исследовательница относит к рубежу XI–XII вв. или к самому началу XII в., о чем, по ее мнению, «свидетельствуют не только археологические материалы, но и принцип взаимности правовых норм в договорах, прямо оговоренный в заключительной статье немецко-готландского проекта 1268 г.: “Записанные выше права и свободы, которые определили [для себя] иностранные купцы во владениях короля и новгородцев, те же свободы и права благожелательно и добровольно исполняются во всем [относительно] самих новгородцев, когда [они] приезжают на Готланд”» (Мельникова 2009: 97–98; ПИВН: 68). О юридическом статусе Готского двора см.: Мельникова 2009.
32
…пришли письма от Бурицлава конунга к Ярицлейву конунгу. – Как видим из текста, инициатором разногласий между братьями был Бурицлав, а не Ярицлейв. По мнению А. И. Лященко, «такое свидетельство саги не противоречит характеру Ярослава, человека осторожного и склонного к выжидательной политике» (Лященко 1926: 1072).
33
Совершенно справедливо замечание А. И. Лященко, что «требование уступки нескольких местностей является как бы общим местом в сагах» (Лященко 1926: 1072).
34
«Не знаю также, зачем ты держишь здесь иноземное войско, если ты не полагаешься на нас». – Из этих слов А. И. Лященко почему-то заключает, что «отряд Эймунда был не единственным иноземным отрядом в распоряжении и на службе у Ярослава» (Лященко 1926: 1073). Текст оснований для данного утверждения не содержит, но вывод сам по себе, бесспорно, верен.
35
Ярицлейв конунг послал боевую стрелу. – Обычай пересылать по округу стрелу как знак призыва на войну – обычай не славянский, а скандинавский (Рыдзевская 1978: 93, примеч. 8).
36
Первое сражение, в котором участвует Эймунд (битва на реке между Ярицлейвом и Бурицлавом), отождествляется исследователями с битвой между Святополком и Ярославом у Любеча, описываемой древнерусскими летописями под 6524 (1016) г. (Сенковский 1834а: 62–64; Лященко 1926: 1074; Древняя Русь 1999: 519; Карпов 2001: 123; Мельникова 2008б: 151; Михеев 2009: 169). По А. И. Лященко, «общими чертами описания в летописи и в саге является расположение войск по обоим берегам реки (в летописи – Днепра)» (Лященко 1926: 1074). По мнению Р. Кука, «Прядь» имеет определенную литературную форму. Требования литературы, которая предпочитает регулярность, повтор, штамп, исказили естественную историческую картину, которая неизбежно иррегулярна и асимметрична. Яркий пример этого – три атаки Бурицлава, три совета Эймунда, три отказа Ярицлейва платить своим варягам, два ложных слуха о смерти Бурицлава (см. ниже в тексте «Пряди»). Из трех столкновений Ярослава-Ярицлейва со Святополком-Бурицлавом лишь первое, по мнению Кука, параллельно в летописи и «Пряди»: и там, и здесь брат-мятежник выступает против Ярослава, который в ответ выводит свое войско (включая варягов), чтобы оказать ему сопротивление; они сходятся на противоположных берегах реки и располагаются там на некоторое время (на четыре дня по «Пряди», на три месяца по «Повести временных лет»), пока атака Ярослава не сметает противника, и он отправляется искать новых союзников (Cook 1986: 69, 71).
37
Бьярмаланд – Беломорье (см.: Джаксон 2000б). А. И. Лященко из сопоставления текстов саги, русских летописей и «Хроники» Титмара заключил, что «биармийцы – это печенеги. В баснословных рассказах о Биармии, – пишет он, – следует отметить неопределенность указаний на то, чтó именно следует разуметь под Биармией». В некоторых сагах, по его мнению, Бьярмаланд – «вообще далекая страна на востоке», а потому «мало известная, отдаленная от Скандинавии страна печенегов могла получить название “Биармии”». «Наконец, биармийцы Эймундовой саги являются конным войском, что вполне понятно для кочевников печенегов» (Лященко 1926: 1077–1078). С этим трудно согласиться, поскольку как бы ни была расплывчата и неопределима Бьярмия, в любом случае это территория не просто «на востоке», а непременно на северо-востоке, точнее – в самой северной части восточной «половины мира». Соответственно, мы не можем говорить, что бьярмийцы – это печенеги, а можем лишь утверждать, что до составителей «Пряди» дошли сведения о бегстве Святополка в отдаленные земли, а для северных авторов территориями, окраинными по отношению к Гардарики, и выступал как раз Бьярмаланд. Как отмечает Е. А. Рыдзевская, «Прядь» «превращает печенегов, союзников Святополка в его борьбе с Ярославом, в бьярмов, более известных на скандинавском севере» (Рыдзевская 1945: 61). В архивных материалах исследовательницы содержится такая запись: «Бьярмы в Eym. (т. е. в «Пряди об Эймунде». – Т. Д.) – вымысел автора, более знакомого с ними, чем с печенегами, или признак новгородского влияния на сагу (до Flat, конечно)» (Архив ИИМК РАН. 39. № 43. Л. 4). Ср. замечание Н. И. Милютенко: «В процессе устного существования саги непонятные слушателям восточные кочевники превратились в хорошо известных северных финно-угров, хотя и сохранили характерные черты печенегов – они сражаются конными» (Милютенко 2006: 129).
