давай возить, может ей что примелькается в памяти лет? Или кто старушку искать будет с плакатом как в аэропорту? А я говорю, – так аэропорт когда закрыли? Его и вовсе у нас не было? Давай, к вокзалу повезем, одно дело – транспортный узел. Ну, привезли. На вокзале тоже всякие бабки водятся. Кучками сидят. Может, к ним подсадим, признают? Муж волнуется, что бабушка наша без присмотра, а время к обеду. Вышел из машины, дверь открыл, и так, жестами – мол, давай, бабуля, чеши к вокзалу, садись – вон, подруги твои сидят, ждут. Видимо, тут всех бабок и держат. А наша – ни в какую! Брови свела, щеки надула, лопочет что-то. Ни хрена не понять. Дореволюционная, видать, старушонка, – говорит муж. На старом диалекте выражается. К ней словарь по-хорошему надо было дать. Типа разговорник. А те бабки с вокзала редиской всякой торгуют и недовольны насчет нашей бабки – никак конкуренция торговли, тоже лопочут, даже одна огурцом в нас бросила. Сильно опасно, – муж говорит, – так и побить могут, поехали, мол, дальше. Возим час, возим второй. Бабке стало весело, она в окошко глядит, улыбается. Видно, места ей знакомые. А тут мимо Всехсвятской церкви едем, народ со службы из церкви идет, и наша бабуля пальцем на церкву и показывает. Точно, – понял муж, – её надо на Троицу было отвезти! Так Троица когда? – Вразумляю я. – Еще два дня… А тут старичок один бабку нашу увидал, и прям бежит, руками машет. Лидочка, Лидочка! Вот, – муж обрадовался, теперь знаем, как бабку зовут. А тот подбежал, -и нет, – говорит, не Лидочка, другая какая бабка. Куда б нам эту определить то? Муж волнуется. А тут Виталик звонит. Ты чего, говорит, чужую бабку свез? Там семья на Родительскую субботу приехала, стариков поминать, бабку из Даугавпилса привезла насчет родных мест припасть и прослезиться. А мою бабку ты проехал, она мимо была, не успев дойти до скамейки по причине инвалидности в пояснице. Фу ты, – расстроился муж, – так эту, чё, назад? Или в Даугавпилс? А бабка прям сияет. А Виталик говорит, эту вези, а то будет конфликт на уровне государств, потому как похищение произошло, а мне захвати племянницу Наташку, она у самолета, который не летает, но на площади стоит, тебя будет ждать, и её мамку, она по дороге подсядет, где пирогами торгуют.
Так и привезли мы назад одну бабку, где взяли. Кошка её прямо на скамейке и поджидала. А у самолета ни мамки, ни племянницы не было. Они автобусом поехали. Там даже просторнее.
х х х
Сегодняшнее солнце пригревает уже всерьез, сугробы будто опускают плечи, оседают, обнажая потерянный собакой алый мяч и расколотый чугунок. На проталинах земля разрыта курами, на дорожках снег рыхлый, ноздреватый. На крыльце лежит пёс. Он спит, уложив лобастую голову на вытянутые лапы. Солнце согревает и его, и снится ему жаркий город, улица, полная машин, и мячик, скачущий между ними. Пёс вздрагивает во сне, быстро-быстро перебирает лапами, скулит, ощутив еще и еще раз мучительную боль от удара. Сколько лет прошло, а ушибленный бок всё ноет, особенно, если погода сворачивает на тепло. Пёс просыпается, подбирает под себя заднюю лапу, будто укрывая собой, боль утихает, и становится тепло и спокойно. Рядом с ним сидит кот, полуприкрыв обведенные белым глаза и подставив солнцу узкую мордочку. Кот впитывает запахи весны, чует мышиные тропы, метки соседских котов, и сладко потягивается, предчувствуя ночную драку. Кот молод, жизнь его полна доверчивой радости и силы.
Капает с крыши. Забилась у стекла проснувшаяся муха, ворона обломила сухую ветку, а с озера, тяжко проваливая снег, идет рыбак. В ведерке бьется рыбья мелюзга, вперемешку с ледяным крошевом.
Никитична
– Подоила? – спросил дед бабу. Та промолчала, он спросил еще раз, Никитична прикрикнула в сердцах, – слепой, что ли? Сериал гляжу! Прям пять минут ему не стерпеть. Никитична сидела на городском диване, укрытом поверху плюшевым малиновым покрывалом, на котором цвели неправдоподобно огромные розаны цвета разведенных чернил, а по центру расположился зверь, навроде дракона, но с усами и в полосатой чешуе. Никитична, садясь, всегда поглаживала зверя, будто спрашивая дозволения посидеть на нём. Помотав в воздухе пластиковой коробочкой пульта, выщелкала жалостивый сериал и погрузилась в действие. Кино она, как вышла на пенсию, смотрела каждый день. До того разных историй было навыдумано, что они все слились в одну, где солдаты назавтра играли генералов, бандиты ментов, а гулящие девки адвокатов. В этой смеси было неудержимо бурное движение жизни, где ты сегодня – царь, а завтра, стало быть, идешь корову доить. Во дворе взлаял Джек, заскулил, сполохался, должно. А не Витальку т принесло? – вдруг решила баба, – от еще и не хватало черта этого к ночи! Что ему в Москве не сидеть? Работа легкая, не на совхоз урзать, поди. И форма какая дадена, с надписями, лучше милиции какой. А наедет на выходные, давай вино пить и девок стращать по ночам, расшумаркает деньги, и с бабы тянуть! Никитична попрыгала – укладка была хорошо зашита в диван. Вот, младшой, а самый худой вышел, и налепыш какой был, болел всем, что у фельшера в книжке было прописано. С района не вылазили, все по поликлиникам. А с армии пришел, запил, как все и выздоровел. Вона… В сенях тихо гомонили, уронили ведро, кто-то спотьма налетел. Бабе любопытно, а и в телевизоре не хуже. Дверь приоткрылась – не Виталька, нет, средняя, Любка. С Нелидово примчалась, не запыхавши. Учителка тамошняя. Без уважения к ней там, к дуре-то, но квартира казенная, и внучок пристроен. Любка неудачная, опять подумала бабка, и вся оплывши, как роевня, никакого виду нет. Распустеха. И бытнеет, бытнеет – скоро в избу боком войдет.
– Чегой-то такая радость посредь зимы? – Никитична губы поджала, и стала, как редиска – щеки пунцовые, а нос белый, вострый.
– Мама, – Любка легка на слезы, уже ручьями полила, – мы с Валеркою разошлись. Он к другой ушел, мам, как теперь-то?
– А юбку задравши не я к ему бегала, – отрезала бабка, – теперь сама и думай. Работа есть, не пропадешь.
– Так сократили, мам, – Любка уже разливалась, – я домой, мама…
– … – Никитична аж закашлялась, – и? от? куды? на мою пенсию? сократили, ишь. Иди на биржУ, все ходють.
– Хоть переночевать дай, – зло сказала дочь, – сердца у тебя нет!
– У меня голова есть! – Никитишна встала с достоинством, прошла за перегородку, – ложись на дедову. Постелю тебе. А он на печку. Чуть как – мама дай. А на сено допросись, все на курорты. Бабка пошла в сенцы за яйцами, молоком да хлебом, а вернувшись, увидала, что Любка уже спит, сопит, уставшая. Прикрыла её одеялком, ворча, причитая, что как снег чистить, дед давай, как крышу крыть, всё одни, забор поправить некому. И худо им тут, и грязно, а все дети бегут в города, а чего бегут? Баба прилегла на покрывало, подумала, встала, принесла пикейное одеялышко, прикрыла полосатого страшного зверя, да и задремала.
Дед, убравший корову, овец, кролей, да кур, сидел в теплом хлеву на доечке, покуривал вонючие сигаретки и думал – надо бы, лучше сынок Колька приехал, хоть жерлицы бы поставили…
Прежние времена
Во времена предыдущие нонешним, народу в деревне проживало порядошно. И бабки водились, и деды, и молодушки, и хохотушки. Мужики и трезвые, и пьяные, и мастера на баянах наигрывать. Ребятня всякая – от горшка два вершка и поболее, и даже молодежь для танцев и для кино, и ученики для школы. Было кому лён сажать, кому трепать, кому шерсть сучить, кому пьяну быть, кому сеять, а кому пахать. Даже баня обчествена была, совхозная. Малышата в саду чирикают, постарше – учителку слушают. Ну, а все остальные – чин чином! Мужики на работах,
