или десять лет. Она стащила две шоколадки и отказалась в этом признаться даже после того, как отец ударил ее по лицу. Она не призналась и тогда, когда он принялся хлестать ее ремнем. Она все отрицала, а потом зажмурила глаза. Она не считала, сколько раз он ее ударил. Мать, вернувшись вечером с работы из больницы, обнаружила девочку в кровати. Моника бросилась в ее объятья, вдыхая больничный запах маминой медсестринской формы.
[(51) «Я помню, что она сказала: «Я сейчас вернусь, Мони». Я поверила ей, но тихо сказала: «Оставь дверь открытой». И я слышала, как она кричала на отца тоном, какого я от нее никогда прежде не слышала. Рыдая, она кричала: «Как ты мог так поступить с ребенком? В кого ты превратился? Что с тобой там сделали, что ты стал способен на такое?»]
На какой-то миг туманная пелена рассеялась, хотя Моника не совсем поняла, что имела в виду мать, говоря «там». Но, кажется, родители хорошо это знали. Никаких вопросов, никаких возражений. Никогда больше ни один из них не говорил об этом происшествии.
Маленькой девочкой Моника Йеттер часто часами просиживала в темной комнате. Когда мать спрашивала ее, что она там делает, дочь ничего не могла ей ответить. Она не могла словами выразить, почему воспринимала темноту как защиту, как пространство, которое принадлежало только ей одной. Это было местом силы, убежищем, где ей не грозила ярость отца.
Стена молчания
Сущность тайны заключается в том, что она либо не открывается вовсе, либо открывается после долгого сопротивления. После окончания войны многие скрывали в душах правду, которой не хотели ни с кем делиться. Им пришлось пережить гибель собственного мира, и уже это они считали достаточным наказанием. Им не хотелось выглядеть виноватыми во всем этом в глазах своих детей. Эти люди решили молчать. Лишь иногда из океана вытесняемого выступали небольшие вершины айсберга.
Рассказывая детям о себе намеками, они словно давали возможность читать между строк. Семейные тайны накладывали отпечаток на поведение взрослых, на их контакт друг с другом и с детьми. Существовали табу и запретные имена, места, события и периоды времени, упоминание которых вызывало сильное сопротивление. Иные прибегали к настоящим стратегическим маневрам, чтобы удержать внутри свой животный ужас. Во многих семьях циркулировали одни и те же истории, в которых для спокойствия сглаживались все острые углы. Опасная суть растворялась в безобидном повествовании и исчезала бесследно.
Но в этом молчании стиралась разница между жертвами, злодеями и их сподвижниками. Многие люди, пережившие Холокост, годами никому не рассказывали о том, что им пришлось пережить. Дело порой заходило так далеко, что некоторые дети не знали, сколько у них вообще было родственников. О том же сообщают потомки борцов Сопротивления, которых большинство населения в первые послевоенные годы считало изменниками отечества. В этих семьях воспоминания тоже были слишком болезненными, чтобы ими делиться.
Дети всего этого «молчаливого поколения» были охвачены смутным ощущением, что с их родителями что-то не так. Какие-то тени маячили за стеклянной дверью, которую было запрещено открывать. Десятилетиями в семьях жила недоговоренность и влияла на жизнь и молодых, и старых. Из больших ожиданий рождались великие разочарования, переходившие к следующим поколениям. Только повзрослев и по-иному взглянув на то, что изо дня в день происходило в их семьях, молодые люди смогли задать вопросы, недоступные им в возрасте пяти, десяти или даже пятнадцати лет.
К концу пятидесятых внешне страна уже все меньше производила впечатление, что ее прошлое не желает уходить. Появились новые приметы времени, современные города строгой геометрической планировки, где не осталось и следа от развалин. Свидетельств прошлого сохранилось не так уж и много.
В тюрьме для военных преступников в Шпандау время, казалось, остановилось. До 1945 года в ней сидели шестьсот человек. С 1946 года там отбывали наказание только те семеро, кто получил сроки по приговору Нюрнбергского трибунала. За кирпичными стенами, воздвигнутыми еще во времена Прусского королевства, главных военных преступников Третьего рейха поочередно охраняли шестьдесят солдат четырех держав-победительниц. Распорядок дня заключенных был за четырнадцать лет расписан по минутам. Общественное мнение считало Шпандау давно никому не нужным курьезом.
К концу пятидесятых заключенных осталось трое. Остальных отпустили доживать дома, и они были встречены на воле как непризнанные герои. В 1954 году президент Хойс и канцлер Аденауэр поздравили бывшего министра иностранных дел фон Нейрата с тем, что его мученичество закончилось. В 1956 году Федеральное правительство вынуждено было удержать бургомистра Киля от объявления почетным гражданином города бывшего гросс-адмирала Редера после его освобождения из заключения. 30 сентября 1956 года перед воротами Шпандау сотни фотографов и ветеранов ждали выхода Карла Дёница, который в течение двадцати трех дней был преемником Гитлера и главой нацистского государства; он так и не показался встречающим – около полуночи его вывели на свободу через боковой выход.
Заключенный «номер один», согласно нумерации камер, к тому времени еще не отбыл свой двадцатилетний срок. Бальдур фон Ширах был в прошлом руководителем молодежи Германского рейха и нацистским наместником Вены. Летом 1958 года он получил свидание с шестнадцатилетним сыном Рихардом, который впервые приехал к отцу самостоятельно. Рихард вошел в ворота тюрьмы в начищенных до блеска ботинках, в накрахмаленной сорочке и галстуке. Он волновался, как перед трудным экзаменом.
[(52) «Нечасто приходится сталкиваться в жизни с отжившими мертвыми тенями. Я чувствовал себя плохо, неуверенно и даже ощущал себя таким же приговоренным».]
Комната для посещений была набита официальными наблюдателями, стенографистами и высокими представителями четырех держав. В конце концов, вместе с юношей ожидать заключенного «номер один» остались десять незнакомых людей.
Отношение Рихарда фон Шираха к отцу было неоднозначным. [(53) Это были отношения с отцом, состоявшие лишь из писем и редких свиданий, время которых постепенно достигло 60 минут в год.] Рихарду было три года, когда летом 1945-го его отец сдался союзникам. В кругу семьи мальчик долго почитал отца как святого, отрешенного от мира, который, словно Барбаросса в Кифхойзере[68], ждет освобождения из тюрьмы Шпандау. Письма Рихарда, его братьев и сестры к отцу подвергались строгой цензуре: не допускались никакие упоминания о прошлом или о политике. Но оставалось достаточно места для признаний, чувств, сомнений, описания своих детских побед и поражений. Жизнь детей проникала по каплям в уединение тюремной камеры. Больше отрешенному от мира заключенному ничего не оставалось.
[(54) «Мои письма я отправлял какому-то окутанному тайной незнакомцу, который был почти
