вовсю старался опередить другого и донести до окружающих что-либо особо ему запомнившееся из событий тех давних пусковых лет. Произнесено было много добрых слов в мой адрес – и по поводу стана, и моего прошедшего дня рождения. В одной из речей теперешний начальник цеха прокатки широкополочных балок Виктор Николаевич Колягин, характеризуя стан, неожиданно отметил особую «простоту, прочность и надежность» его оборудования. Эти три слова определяли мое конструкторское кредо, мои основополагающие принципы и подходы к конструкции оборудования. Я их придерживался и активно пропагандировал чуть не с первых лет своей работы на Уралмаше и давным-давно даже придумал для них аббревиатуру – «Квадропрон»: два «про» – простота и прочность, «н» – надежность. Не удивительно ли, в краткой оценке тобою сделанного услышать из уст человека, лишь косвенно связанного с твоей сферой конструкторской деятельности, из слова в слово то главное, чем ты руководствовался при его, этого сделанного, создании? Затем Колягин вручил мне солидный сувенир в виде каменно-бронзовой композиции
с вмонтированными в нее часами, который, после им сказанного, я принял с полным удовольствием и осознанием его соответствия моим «заслугам». Такими же богатыми подарками были отмечены и два бывших начальника этого цеха В. С. Губерт и А. А. Киричков.
Балочный стан! Сколько с ним связано? События, люди, споры и уговаривания чуть не каждого сделать так, как тебе надо, как тебе представляется. Не потому, что ты в чем-то умнее и мудрее твоих начальников и помощников, а потому, что видишь все в комплексе объекта, а не отдельных его частей. Но все в деле одержимы самостоятельностью, желанием сделать что-то по-своему. Отсюда одна из задач в сооружении вообще чего-либо путного и, тем более, того, чем по его завершении можно гордиться, авторитетно и доказательно его защищать, не икать при этом и не оправдываться, состоит в том, чтобы максимально бескомпромиссно протащить свой генеральный план, свое видение проекта в целом и при этом не обидеть людей, дать им возможность удовлетворить собственные творческие потенции, более, всячески способствовать их проявлению.
Ко времени работы над проектом этого стана я уже накопил кое-какой опыт, заработал определенный вес и авторитет во внешнем мире и у нас на заводе, а главное, приобрел (подготовил) и там и здесь много своих единомышленников, и оттого даже сейчас, по прошествии уже более четверти века, мне кажется, в рамках реально возможного, тогда удалось сделать почти все, что было задумано.
История создания балочного стана началась в момент моего первого появления на заводе, когда вышло постановление Совмина СССР от 30.12.49 года, позднее уточненного распоряжением того же Совмина от 19.09.51 года за № 19815-р, подписанным лично Сталиным. Последним Минтяжмаш (Уралмаш) обязывался «закончить составление технического проекта стана… и выдать министерствам-поставщикам задания на проектирование и изготовление комплектующего оборудования в ÌV кв. 1951 г.».
В отличие от последующих аналогичных документов, которыми оговаривалось все и вся, что потом, по изменению ситуации, страшно мешало использовать документ, по тогдашним правилам оно было чрезвычайно кратким и открывало Уралмашу «зеленую улицу» для привлечения к работе любого нужного ему соисполнителя.
Тут я отвлекусь и расскажу, как через десяток лет мне пришлось воевать с нашими собственными заводскими «законодателями».
Работа над крупными комплексами всегда сопряжена с большим количеством разного рода так называемых «возмущений» – отклонений от ранее намеченных программ, графиков, планов и неизбежных
при этом корректировок, в том числе, связанных с внесением изменений в уже запущенное для производства оборудование, изготовлением чего-нибудь дополнительного, да еще в чрезвычайно сжатые сроки.
Когда я вылез на уровень самостоятельной работы, мне пришлось заняться подготовкой подобных распоряжений по срочному изготовлению этого «чего-нибудь». Естественно, я обратился к предыдущему опыту моих коллег. Взял в качестве образца несколько ранее подготовленных распоряжений и обнаружил в них такие пошаговые подробности, с указанием служб, цехов, фамилий их начальников, дней и чуть не часов исполнения отдельных операций, которые абсолютно не были увязаны, естественно, ни с уже имеющимися заводскими планами, ни с загрузкой этих служб, ни с документами других конструкторских подразделений. Они совершенно не соответствовали ни здравому смыслу, ни моему пониманию процедуры организации данного процесса.
Вспомнив сталинское распоряжение, его краткость и корректность, взял и написал свой первый проект распоряжения (кажется, в нем шла речь об изготовлении одного узла для индийского рельсо-балочного стана), в котором пунктом 1 признавалась необходимость в этом узле, а пунктом 2 плановая и производственная службы обязывались обеспечить изготовление его к такой-то дате. И все. Напечатал и понес его, помню, на согласование начальнику производства С. Т. Лифшицу, отличному руководителю и мужику… и был им завернут: как это какой-то пацан придумал внести изменения в давно установившийся «порядок». Не подействовали никакие мои аргументы, ни ссылки на Сталина. Потребовалось еще чуть не десять лет, прежде чем мне удалось доказать Соломону Тимофеевичу, а может и кому его уже сменившему, мою правоту и получить согласие на подготовку такого духа приказов и распоряжений по «сталинскому» образцу.
Но почему, задаю себе вопрос, при Сталине была избрана такая краткая и деловая форма организующих документов, которой фактически затверждалась свобода в действиях ответственных исполнителей согласно требованиям оперативной ситуации? Что это, дело ума Сталина? Нет, полагаю, это было, прежде всего, делом рук тогдашних руководителей производства, тех деловых людей, подготовленных еще в недрах предшествующей системы, которых я отношу к воспитанникам Витте. Но и Сталин, судя по многочисленным фактам, будучи великим прагматиком, отлично понимал, что к чему и от кого что зависит. Что живое дело определяется прежде всего не чиновниками, а главными его, дела, исполнителями. Не потому ли он и вся его руководящая «гвардия» тогда теснейшим образом работали и общались с главными конструкторами, директорами заводов и институтов,
учеными, инженерами. И сам Сталин, как недавно вспоминал академик Б. В. Литвинов, «знал всех конструкторов и считал это своей прямой обязанностью».
Один из той гвардии – С. А. Афанасьев, который в годы войны занимался изготовлением боеприпасов, в 80-е был назначен нашим министром тяжелого машиностроения. Мы как раз в это время пускали в эксплуатацию установку ножниц для обрезки боковых кромок листов на Донецком метзаводе. С ним, заводом, до сего времени были мало связаны, не знали их людей, они наших, и думаю, больше из-за этого там произошли какие-то осложнения. Их начальство перепугалось и вместо прямого обращения к нам забросило сразу серию телеграмм на самый высокий уровень. Через два-три дня, когда мы успели уже командировать туда нашего конструктора, раздался телефонный звонок.
– Владимир Александрович? – Да. – С вами будет говорить Министр.
У меня отвратительная память на
