Читаем без скачивания Оружейник. Винтовки для Петра Первого - Константин Радов

Бой малых гребных судов совсем не похож ни на морской, ни на пехотный. Это отдельный вид военного искусства. Зыбкое основание затрудняет прицельный огонь, недаром царь Петр при атаке с лодок предпочитал абордаж. Как, кстати, и запорожцы, приближавшиеся к нам на тех самых чайках, о коих говорил Чеботарев. Саженях в двухстах за ними, второй линией, двигались полдюжины турецких каторг и кончебасов, много крупнее казачьих суденышек. От четырех до шести пушек на палубах – есть чем поддержать союзников. Да и к ретираде их не допустить: опять, как под Белой Церковью, сыны Аллаха ставят гяуров в первые ряды. Убьют – не жалко.

Вопреки традиции, я сделал ставку на огневой бой. У меня, хоть лодочки мелковаты, артиллерии поболее, чем у турок: дюжина гаубиц и два десятка трехфунтовок. Впору сражаться с целым фрегатом. В первой линии, выгнутой дугой в сторону неприятеля, канонерские суда. Во второй, на изрядном удалении – с пехотой.

Каким бы ни было мое отношение к воровским казакам, храбрости у них не отнимешь. Надо иметь большую силу духа, чтобы так решительно атаковать превосходящего противника. Расстояние сокращалось. Солдаты, по сигналу, перестали грести. Все замерли, только канониры копошились у пушек. Огонь! Картечью – со ста шагов! Слаженное движение весел нарушилось. Ругань, крики раненых. Ответные выстрелы из ружей и полуфунтовых фальконетов. Наша линия двинулась назад – сначала потихоньку, потом быстрее… Благо, нос и корма у чаек одинаковы, достаточно гребцам пересесть. Простодушные неприятели ожидаемо кинулись следом: откуда знать, что сей маневр измышлен заранее, дабы подольше держать их под обстрелом. С дистанции пистолетного выстрела картечь и винтовочные пули наносят страшный урон. Запорожцы – непревзойденные бойцы в рукопашной, они пытаются свалиться на абордаж. Мне это невыгодно, и я подготовил контрдействия. Ручные гранаты летят в ближайшие вражеские лодки. Десятки гранат. Половина в воду, но не беда. Тех, что попали, достаточно. Гребцы вскакивают на банки, кто не успел – получают по дюжине осколков в ноги. Пробоины в днище небольшие, но суда постепенно начинают тяжелеть… А им еще отступать под огнем.

Линия моих канонерок искривилась в обратную сторону, теперь она вогнутая, как зеркало в ньютоновском телескопе, и сгрудившиеся неприятельские чайки – в фокусе траекторий прыгающих по воде ядер. Летят острые щепки, борта трещат, днепровская вода краснеет от крови. Таким боем можно бы гордиться. Если б не своих били.

Турецкие артиллеристы тоже стреляют, но не слишком точно. Далеко. Галеры отстали от первой линии, стремительно нас атаковавшей и так же стремительно разбитой. Теперь им благоразумнее было бы отступить, однако в горячке боя руководствоваться разумом способны не многие. Впечатление такое, что у турок нет единого командования – по крайней мере, оно никак себя не проявляет. Капитаны сами решают, продолжать ли баталию. Одни осторожно постреливают издалека, другие идут вперед. Наши лодки шустро ретируются, словно рыбья мелюзга от щуки: тяжелый форштевень или бревноподобное весло легко проломят борт при столкновении. Это не бегство. В ход идут гаубичные бомбы, весом полтора пуда каждая.

Ядро имеет свои преимущества: оно рикошетирует как камешек, пущенный мальчишкой, и канонирам сходит с рук неточность наводки по дальности. Инерционный воспламенитель оперенной бомбы срабатывает при первом ударе о воду. Шансы поразить маленькую верткую чайку слишком малы – разве на такой дистанции, что пришлось бы опасаться собственных осколков. Сорокавесельная галера – вот это прекрасная мишень. Клубы порохового дыма вспухают на ее боках, взрывы кромсают фальшборт… Есть попадание в гребную палубу! Часть весел по левому борту бессильно плюхается в воду. Судно теряет ход, постепенно разворачиваясь. Гребцы не виноваты, им просто не повезло. Следующая бомба сбивает тяжелую пушку на баке. Молодцы! Надо запомнить, чей выстрел. У меня почти нет опытных канониров, и орудия наводят ученики артиллерийской школы, большей частью безусые юнцы. Эта кампания им вместо экзамена.

Гранаты летят на палубу, кованые кошки впиваются в галерный борт. Как ни старайся, всего не продумаешь: надо бы казачьи сабли на такой случай. Винтовка со штыком для абордажного боя мало пригодна. Но турки, похоже, оглушены. Серьезного сопротивления не оказывают.

Приказываю рулевому обогнуть захваченное судно. В сотне сажен левее добивают еще одну каторгу. Наши тоже две… нет, три лодки разбито, соседние подбирают с воды солдат. Таким скорлупкам одного ядра с лихвой хватает. Прямо по курсу галера с поврежденной кормой пытается выйти из-под огня. Не получится: ее явно догоняют. Много дальше, уже вне досягаемости, уходят остальные турки и несколько уцелевших запорожских чаек. Те, кто держался в тылу.

Бой идет сам по себе, без моего вмешательства. Сейчас оно, скорее всего, излишне. Все, что следовало, я сделал до баталии и в начале ее, теперь надо просто не мешать людям драться. Когда залпы умолкают, распоряжаюсь вернуться на Томаковку: надо исправить повреждения, оставить под надежной охраной трофеи и пленных, наконец позавтракать. Неприятель появился так рано, что котлы с кашей пришлось бросить на берегу.

Вот только захваченные галеры могли отбить аппетит даже у бывалых воинов. Запах от них… Истинно – дух рабства. В нашей армии, по утвержденному государем регламенту, солдатский нужник используют два дня (до Прута было три), потом закапывают и устраивают новый. У турок гребцы прикованы, а дерьмо за ними убирают… Не знаю, наверно – когда мешает грести. Прошу простить за неприглядные подробности. У нас на веслах солдаты и такого безобразия нет, хотя люди тоже не свободные. Неволя имеет множество градаций. Вот однажды знакомый мне по нарвской осаде генерал-майор Гинтер предложил царю во избежание побегов ставить рекрутам клеймо на лице каленым железом. Как ни мало уважения имел Петр к правам и достоинству подданных, сию пропозицию не одобрил и весьма недоволен был выдумкою просвещенного европейца, хотя круговую поруку под кнутом и кандалы использовать не стеснялся.

Кстати, кандалы, с гребцов снятые, тут же пригодились для пленных. Пока мои слесари и кузнецы возились с цепями, Ефим Мордвинов попытался решить судьбу их бывших носителей:

– Александр Иваныч, нам на осадные работы люди понадобятся…

Я посмотрел на чудовищно грязную разноязыкую толпу. Наверно, все народы, обитающие вокруг Черного моря, в ней были, и не только – вон даже негры есть. Каждое племя норовит собраться отдельной кучкой. Больше всего, конечно, наших малороссиян. Тут же болгары или сербы, речь звучит похоже на русскую, но понять трудно. А это явно греки: хотя их язык я не осилил, на слух узнаю. В стороне, под большим деревом – не знаю, кто такие. Черкесы или грузины, наверно. Интересно, турок за преступление может на галеру попасть? Теоретически их религия запрещает держать единоверцев в рабстве, но это не всегда соблюдается…

– Толмача сюда.

Мода говорить голландским или немецким наречием не вышла пока за пределы царского двора. Из чужих языков в России лучше всего знают татарский. С турками (или их рабами) на нем тоже можно объясниться.

– Ефим! Объяви, а кто не знает по-русски – пусть толмач переведет, что я им всем даю волю. Кто хочет остаться с нами, в нестроевой команде или в рабочей слободке под Богородицком, тех будем кормить по солдатскому рациону. Остальных угощаем сегодня, перевозим на берег – и прощай.

– Господин бригадир, пропадут же! Куда им идти?!

– Их дело. Вижу, ты хочешь всех забрать…

– А что плохого?

– Из одной неволи – в другую… Сами пускай решают. Мне надо за себя долг отдать.

– О чем ты, Александр Иваныч? Какой долг, кому?

– Хрен его знает кому. Богу, наверно. Делай как я сказал!

– Будет исполнено!

Звон железа заставил меня обернуться. Только что закованный турок – судя по холеной бороде, не рядовой матрос, – бросившись ниц в нескольких шагах, что-то кричал по-своему.

– Чего ему надо? Ну-ка переведи.

– Господин бригадир, он хочет сказать русскому паше… Виноват – вам хочет сказать что-то важное по военной части.

– Пусть говорит.

– Он просит его расковать и отпустить на волю за это.

– Не на турецком базаре, чтобы торговаться. Заслужит – отпущу, соврет – голова с плеч. Ну?!

Пленный, спеша и спотыкаясь, заговорил – толмач переспросил, не поняв сразу. Повернулся ко мне:

– Караван ластовых судов идет из Очакова, с осадной артиллерией. Они ее под Каменный Затон везли, да казачий атаман похвалился крепость без пушек взять, хитростью. Так что теперь на полпути где-то…

– Стой. Ефим, пошли человека за Шепелевым, пусть к моему шатру приходит. Этого я забираю.

Степан Шепелев – один из тех гвардейских офицеров, что достались мне по государеву указу после Лесной, из гошпитали. Он получил две пули в лицо: одна выбила правый глаз, другая изуродовала нос, – но выжил, сохранил боевой дух и не превратился в калеку. Должность полкового квартирмейстера пришлась ему впору. Напомню, что на квартирмейстерской части лежит не только забота об организации маршей и размещении войск, но еще изучение местности, составление карт, засылка лазутчиков и допрос пленных. Бывает, что человек с каким-либо физическим недостатком настолько стремится взять реванш над природой и доказать свою годность, что оставляет здоровых соперников далеко за флагом. А при допросах внешность Степана явно служила преимуществом: с таким лицом дыба не нужна, глянешь на допросчика – сразу язык развязывается.