учили язык, искали работу. Лиза неплохо говорила по-немецки, в ее семье все знали язык, а Николай оказался очень способным учеником. Языковая среда – великое дело, и через полтора-два года он уже вполне сносно говорил по-немецки. Ему это показалось мало, и он с присущим ему трудолюбием и дотошностью занялся английским, «для себя». А вот с работой долго не везло.
Однажды прочитал в газете объявление о том, что требуется рабочий в деревообрабатывающий цех фабрики, располагавшейся в соседнем городе. В приемной директора он увидел человек двадцать молодых, крепких мужчин, так же, как и он, жаждущих работы. Николай в этой очереди показался себе слабым больным стариком, не конкурентом этим молодцам. И пошел на выход. Но в дверях он столкнулся с пожилым седовласым мужчиной, как выяснилось позже, хозяином фабрики.
– Почему вы уходите? – неожиданно спросил он Николая.
– Да вряд ли я выдержу такую конкуренцию, – смущенно ответил бывший летчик.
Хозяин улыбнулся.
– Зайдите ко мне.
Почему Николай понравился хозяину? Может быть, потому, что старый опытный немец увидел в этом сильном, еще относительно молодом русском нужного ему работника. А может, потому, что знал опытный немец, что выходцы из России – хорошие специалисты и честные труженики, что на них можно положиться. Разговор был недолгий, и на следующий день Николай уже вышел на работу.
Семнадцать лет прошло с того дня. Многому научился он за эти годы. Пригодились навыки, заложенные отцом еще в детские годы. Конечно, он не стал столяром-краснодеревщиком, но как изготовить паркетную доску, как отшлифовать поверхность, чтобы видны были все волокна, жилочки древесины – научился. Не брезговал никакой работой, трудился с молодыми работниками на пилораме, где могучие стволы деревьев превращались в ровные, как струночки, ароматные доски, находилась ему работа и в фанерном цехе. У него был свой метод: на работу он приходил на два-три часа раньше и заканчивал позже. Это увеличивало его производительность процентов на тридцать: все знают, что утром работается значительно лучше. Хозяин высоко ценил «этого странного русского», как именовали его между собой немцы.
* * *
…А пчелы продолжали свою работу.
Зазвонил сотовый телефон, отвлекая Николая от нахлынувших мыслей и чувств. Это был младший сын.
– Здорово, Саша.
– Здравствуй, папа. У меня радость, я получил степень доктора наук.
– Сынок, я рад не меньше твоего. Поздравляю! Приезжай, надо отпраздновать это событие.
– Приеду на выходные. Ты не забыл, что у нас годовщина? Семнадцать лет, как мы переехали в Германию.
– Это ты мне напоминаешь? Мы тебя ждем. У Володи все нормально, он работает. Правда, неполный день, но лиха беда начало.
– Имей ввиду, я приеду не один.
– С кем же? – притворно удивился Николай.
– С девушкой, я говорил вам о ней.
– Ну что же, заодно и с невестой познакомимся…
Николай закрыл телефон. И вздохнул полной грудью. Его воспоминания, охватившие всю прошлую жизнь, на этом предстоящем событии подошли к концу. Впереди ждала новая жизнь со своими радостями и надеждами. Все будет хорошо, лишь бы в сердце не иссякла любовь.
Солнце направилось на ночлег за далекий холм, взгромоздившийся на линию горизонта. День поклонился вечеру. Высоко в небе планировал ястреб, похожий на ровный католический крестик. Медленно, внимательно оглядывал он свои владения. Глядя на него, Николай повторил слова Франца: «свободная птица». Интересно, поймет ли этот немец разницу между понятиями «свобода» и «воля»? Ну да, по-немецки свобода – «Freiheit». Воля в значении сила, мужество – «Wille», немцы чаще всего употребляют это слово с определением «железная». Говоря о свободе, немец наверняка вспомнит «осознанную необходимость», и будет, разумеется, прав. А русский скажет: «век воли не видать», и тоже будет понят своими соотечественниками, потому что воля – это что-то огромное, без конца и края, ощущение ее дается человеку от рождением, и сворачивается, как свиток, со смертью… Кому, как не русскому человеку, рождающемуся с восхитительным сознанием огромности просторов своей Родины, не знать, что воля – это не только хотение, сила, потакание своим слабостям, возможность приобрести весь мир, но кровная связь с родной землей, ощущение опасности повредить своей душе. Столько у тебя этой воли, сколько в сердце любви.
Такими философскими размышлениями Николай закончил этот долгий весенний день на немецкой земле, удивительно красивой, гостеприимной и чужой… Он понимал, что никто его не неволил, никто не заставлял поселиться в неродном краю. Он сам: и свободен, и волен. Да, понимал… Но почему вдруг брызнули из глаз его слезы, а из груди вырвалась эта забытая, старинная русская песня.
Уж ты поле мое, поле чисто-ое.Ты, раздолье мое, ты широко-ое!
Почему?
Что нам стоит дом построить
Повесть
Научились в новом веке строить красивые, удобные дома для любого человека, для всех жителей России, а не только, как было встарь, для царей и вельмож. Каждый, кто хочет жить в Северной столице, может выбрать дом по своему вкусу: по высоте, месту расположения, даже по цвету. Когда подъезжаешь на «Сапсане» к Санкт-Петербургу, восхищаешься, видя за окном скоростного поезда новые жилые кварталы современной концепции, удивляешься выдумке архитекторов и умению строителей эту выдумку воплотить. Одни дома упираются своими башнями-вершинами в облака, другие простирают полукруглые пандусы, как объятия, навстречу новоселам, третьи – красуются диковинной лепниной или балкончиками-колокольчиками. И внутри – удобно, целесообразная планировка, продумано все, чтобы человек чувствовал себя любимым, защищенным в быту, родным холодному и строгому Санкт-Петербургу. Но каких неимоверных душевных и физических усилий вся эта красота и удобства стоят строителям, знают только строители.
* * *
Затянувшееся заседание работников строительного треста окончилось. Участники, шумно двигая стульями, поднялись с мест и пошли на выход. Генеральный директор Алексей Федорович Карнаухов попросил своего заместителя задержаться.
– А вас, Николай, я попрошу остаться, – цитируя известный фильм, улыбнувшись, сказал Карнаухов своему заму, и добавил: – на пару минут, Николай.
– Да хоть на час, Федорович.
– Ты, кажется, и не устал вовсе? По тебе не скажешь, что столько часов на заседании провел.
– Не скажи, – устал. Я ведь старше тебя, мне давно восьмой десяток пошел.
– Знаю, и мне год назад семьдесят стукнуло. Правда, не больно стукнуло, даже не почувствовал, все молодым себе кажусь.
Вздохнув, собеседники проникновенным молчанием подтвердили факт беспощадности времени. Через несколько секунд Алексей Федорович, невысокий коренастый мужчина, встал из-за своего стола. Он медленно обошел длинный стол участников недавнего совещания, подошел к панорамному окну, резко распахнул створку, окунул разгоряченное лицо в поток хлынувшего холодного воздуха, который как метла вымел из помещения духоту и сложный запах, оставшийся от недавнего скопления людей.
– Но я не о возрасте оставил тебя поговорить, Николай. Ты же видишь, что заканчиваем последний многоквартирный дом, а дальше – нет ни земли под новую стройку, ни подряда. Контору что ли закрывать?
– Не переживай и не торопись, Алексей, – Николай мудро подбодрил начальника. – Домик
