этом деле почти безнаказанного убийства и садизма немцы были точны и аккуратны. Если не утром, ночью каждый район получал свою порцию в пять-шесть, а то и несколько десятков снарядов. А в последнее время взял немец манеру срывать зло на Осажденном, первом своем камне преткновения – за любой неуспех на Восточном фронте. За Москву, за Тихвин, за Волхов – несколько раз принимались громить город и днем и ночью. Осажденный проглатывал тяжелые пилюли, апокалиптяне отмечали сокрушенно, но не без злорадства и военно-спортивного удовлетворения:
– Ничего! Это нам за Москву, а это за Тихвин, а это за Волховстрой. Ишь, как его припекло. Ничего!
Теперь даже вечно недовольные советской властью ненавидят немцев.
Дмитрий пошел через Нарвскую площадь к Путиловскому заводу. После выздоровления его все время тянет туда, к фронту. «Орлы летят к солнцу – и не слепнут, иные люди идут на фронт и живут там как дома, а другие спят дома в постели, и их разрывает снарядом. Разве есть какая-нибудь закономерность в жизни и смерти, на войне в особенности?» – думал он.
Неузнаваемо пустынна, даже для блокадного времени, Нарвская застава. Теперь она и в самом деле застава: шоссе, посыпанное, как солью, сухим снежным песком, закрыто шлагбаумом. По обеим его сторонам стоят часовые с автоматами, подвешенными, по новой военной моде, на груди. За их спинами – фронт, закоченевший и неподвижный. 250 гр. сухарей, сытная похлебка, чарка водки, иногда шоколад – за их спинами. Счастливые люди в шинелях показывают часовым пропуска и проходят туда.
Когда-то это был пригородный район, по-пятилеточному нелепо и не по-пятилеточному беспланово, буйно разросшийся в последние годы. Теперь это не пригородный, и даже не прифронтовой район, а фронт.
Вот трижды бухает трижды проклятое близкое немецкое орудие – и неотвратимо нарастает, пожирая пространство и тишину, как трехпалый разбойничий свист, лет снарядов. Кланяйтесь им русские люди, иноземным гостям! Ведь вы всегда все иноземное считали краше своего.
Но осажденные не кланяются им больше. Они бесстрашны – в высшем, уже неземном смысле.
Баррикады из трамваев, маскировочные сети над шоссе. А вот дом, будто стоящий одной ногой в городе – обнаженной лестницей. К нему можно подойти, посмотреть. Третий этаж снесен снарядом и лег костьми ребристой крыши неподалеку, в песчаный снег. Из дома выходят люди в белых маскировочных халатах. Одни идут в город, другие – «туда». К одному лейтенанту подошел словно вынырнувший из сугроба мальчик в высоких сапогах и полушубке до пят. Мужичок с ноготок. Лейтенант сунул ему в руки какой-то пакет.
– Приходи через неделю, – сказал он. – Уезжаю на передовую. Привезу тебе шоколадку. Живи, знай, не умирай, – и быстро пошел за шлагбаумом.
– Чудак человек, – сказал ему вслед малыш, – через неделю я уже наверняка умру. Ты мне подавай свою шоколадку сейчас.
Медленно и широко переставляя ноги, он брел навстречу Дмитрию, опустив голову. Столкнувшись с ним, хотел отпрыгнуть, но не смог, только отшатнулся в сторону, испуганно пряча сверток под полой. Из-под шапки-ушанки видны были только глазенки-волчонки, но это были незабываемые глазенки бывшего любимца студенческой публики, сынишки дворника. Правда, теперь от него остались одни веснушки, да и те покрылись блокадным «загаром».
– Товарищ командир, – сказал Дмитрий дрогнувшим голосом, но овладел собой, продолжал насмешливо. – Как там у вас, затемнение в порядке? Все зажигалки потушены?' Власть на местах? Ну, давай лапу, здравствуй. Не бойся, не отниму, что у тебя там.
– Митрич! – узнал Игорек. – Вот это здорово!
– Что здорово?
– Да что встретились. У-у, какой ты…
– Какой?
– Худющий. А знаешь, что у меня в свертке? Сухари. Военные. Хошь, пожуем?
– Жуй сам. Расскажи лучше, как живешь-можешь?
Но Игорек сначала достал из свертка сухарь, посмотрел на него с сожалением – что он мал, или что половину его надо дать, обязательно надо дать этому студенту, старому знакомому, иначе… иначе он не будет Игорек.
– Дают – бери, – сказал он снисходительно. Дмитрий взял сухарь и моментально сжевал, думая: «Ничего, я его приглашу на тюрю».
– Живу я пока ничего. Присядем-ка на этой ступеньке, а то, я вижу, ты уже язык высунул. Это вам не историю цэки вэкипэбы читать, как говорил мой папаня, царство ему небесное, как говорила маманя, царство ей тоже небесное.
– Умерли? Давно? – спросил Дмитрий, смотря в сторону, в мертвенный снег.
– Не так давно. Сперва папаня, потом маманя, потом и дом разбомбило. Хорошо, что я в это время был у Ванятки. У него и остался. Потом его мамаша куда-то ушла и не вернулась. Сначала мы здорово спекулировали с девушками. Они же все деревенские, глупые. Уж как мы их с Ваняткой дурили, дурили…
– Заливаешь, Игорек! – сказал Дмитрий, улыбаясь, вспоминая старое общежитие, начало блокады – даже эти дни казались ему далекими, мирными… и счастливыми!
– Что? – не понял Игорек. – И ничего не заливаешь… А потом Ванятка пошел за хлебом и пропал. С карточками. Понимаешь мое дурацкое положение? И вот я остался один-одинешенек и без карточек.
– А этот лейтенант – кто?
– Да никто. Спаситель… Я это, однажды огинался тут вокруг да около, а он подозвал меня и спрашивает: есть хочешь? Глупый вопрос, – говорю. – Конечно, хочу. А почему не прошу – это еще более глупый вопрос: ленинградцы никогда не просят. Ну, говорит, вот тебе глупый ответ, – и дал мне целых три сухаря. И сказал, чтобы еще приходил, спрашивал его, Иванова. Я через пару дней прихожу, спрашиваю его. Вышел узбек, смеется: Ивановых говорит, у нас тут целая батарея, или, иначе говоря, хоть пруд пруди. Наконец вышел мой, принес сухари: от трех Ивановых, говорит, и двух Гаджибековых. А только сюда, к дому, больше не подходи, потому что запрещено. Вон там, за сугробами, вроде любовную свиданию тебе назначаю. Вот я и прячусь теперь в сугробах.
– Ну, пойдем ко мне, – пригласил Дмитрий. – А потом через пару дней, вместе пойдем к нашим, к Басу и компании… Хочешь?
– Спрашиваешь у больного здоровье. А здесь что, куда мы пойдем?
– Тюря!
– Тю-юря? Толково.
Тамара заставила Игорька умыться и попробовала расчесать его вихры, но из-под гребешка градом посыпались вши, и она, бросив гребешок, с увлечением стала их давить, забыв о клиенте.
– Я же говорил: не надо, – сказал Игорек, довольный. Первый раз он улыбнулся за тюрей, обнажив желтые зубы и желтые белки недетских глаз. Начал есть, не торопясь, видно, подражая отцу, но потом ложка замелькала. Второй раз улыбнулся, уходя. Не согласился остаться ни на один день.
– Я вижу, вам самим жрать нечего. Лучше я подамся к Басу и компании.
