И вот я миновал последние тернии на пути к мечте и со скромным кожаным чемоданчиком ступил на землю Марса. Тренировки в межпланетном обществе Шарлотта (а нас там заставляли часами сидеть в барокамере) оправдали себя – лишь в первый момент, вдохнув разреженный холодный воздух чужого мира, я раскашлялся. А потом я сразу забыл о неудобствах вживания, потому что разглядел у ограждения летного поля ее – мою юную Ло-Литу.
3
Благожелательный читатель, наверное, сочтет, что, отправляясь на Марс, я не отдавал себе отчета, какое преступление против нравственности готовлюсь совершить. Но нет – всё это время, длинные месяцы подготовки и полета, я посматривал на обширную карту человеческих норм и видел, что моя извилистая дорожка упирается в границу территории, обозначенной как tabou.
Как вы помните, я прилежно и досконально изучал историю Марса, первых контактов с его жителями и, безусловно, не мог пропустить полемику вокруг онтологической сущности марсиан. После первой экспедиции никто уже не держал марсиан за муравьев (ведь они обладали высоким искусством и науками), однако человечность за ними признавать не спешили. Известный немецкий антрополог Август Хирт обследовал десятки марсиан и даже сумел проникнуть в древние склепы, чтобы сравнить биометрические характеристики разных поколений. Он же и доказал, что при внешнем сходстве марсиане являются созданиями иной природы, отличающейся от природы землян в большей степени, чем африканская мартышка отличается от человека. Открытие Хирта тут же породило споры среди теологов: есть ли у марсиан бессмертная душа или они в этом смысле те же мартышки. Католические и православные миссионеры, прибывшие вскоре на Марс, не обнаружили признаков того, что марсианам когда-либо было дано Священное Писание, что когда-либо на красной планете свершилось таинство сотворения местного подобия Адама и Евы, что когда-либо марсиане познали первородный грех, что когда-либо прошли через искупительный подвиг Христа (культ Мэнни не в счет). А поскольку сами марсиане, несмотря на разнообразные уловки святых отцов, откровенно избегали разговоров на религиозные темы, был сделан вывод, что жители красной планеты не различают грех и благодать. Православная церковь первой заявила о «бесовской» сути марсиан. Ватикан был терпимее в суждениях, но и Папа в конце концов признал, что марсиане – «недоразумные создания», стоящие хоть и выше животных, но ниже людей и ангелов, наподобие свиноголовых уродцев, явившихся св. Брендону. Что мне до всего этого, ведь я агностик и космист, не признающий религиозных догматов? И я легко, без колебаний и душевного волнения, преступил бы через них, если бы не соображения принципиально другого порядка. Своей буллой Папа приравнял половые связи с обитателями других планет к скотоложству, что сделало даже абстрактное влечение такого рода страшным грехом, достойным всеобщего осуждения. Колониальная администрация не стала дожидаться, когда философы, теологи и астробиологи доспорят о природе марсиан, а послушно скалькировала буллу в директиве, однозначно запрещающей интимные связи с «аборигенами». И хотя я уже нарушал закон, проникнув на космическую ракету под видом кота (полосатый щетинистый Г. Г.), мои дальнейшие действия навсегда убивали стенающего внутреннего моралиста, коего я всё еще сберегал как памятную безделушку, связывающую сквозь время с уютным теплом родного дома.
Сейчас, стоя перед моей душечкой, моей звездой, моей Ло-Литой, я разрывался между беснующимся счастьем и встревоженным шепотом моих альтер-эго. Логик во мне напоминал, что я в сущности почти ничего не знаю о марсианах, их быт и нравы записаны людьми, а те не свободны от аберраций в восприятии; кто гарантирует, не сочтет ли истинная марселина мои поползновения смертельно оскорбительными, а меня – отвратительным пришельцем, покушающимся на хрустальную чистоту принятых здесь отношений. Циник во мне артистически делал вид, будто бы совершенно не понимает, какого черта я поперся за миллионы верст, просадил наследство, если всегда можно найти живые ножны поближе и помягче. Релактант во мне искренне недоумевал, зачем нужны все эти избыточные телодвижения, если они не приносят ничего, кроме страданий. Святоша во мне непрерывно брюзжал и, коверкая забористые латинские выражения, предрекал падение неба на землю и семь казней египетских, если я посмею ради звериного вожделения отринуть тех, из чьих чресл произрос. Господа присяжные заседатели, слушайте! Я должен был понять, что Ло-Лита уже оказалась чем-то совершенно отличным от той маленькой Марселины, которой я столь бесславно пытался овладеть на заре моей молодости. Я должен был знать (по знакам, которые мне подавало что-то внутри Ло-Литы), что у ожидаемого блаженства есть и вторая, изнаночная, сторона – скроенная из терзаний и ужаса. О, господа присяжные заседатели! Но мог ли я отступиться, когда вожделенная цель была в шаге от меня? И кто бы из вас отступился?
Ло-Лита провела узкой ладонью по своему молочно-белому лбу и сказала: «Эллио утара гео Талцетл». И все голоса во мне разом умолкли.
4
Мне не хватает слов, читатель, чтобы описать, какой я впервые увидел Ло-Литу. Еще работая с тарелкой Долорес, я вынашивал идею обучить мою далекую-близкую звезду методу побитной передачи изображения, чтобы получить ее портрет (пусть и схематический) и наслаждаться им в минуты уединения. Однако меня настолько захватывали наши разговоры сами по себе, что я так и не собрался воплотить свою необычную придумку в жизнь. И вот Ло-Лита стояла передо мной – живая и дышащая. Помогите же мне, музы, вырваться из темницы и вернуться в тот упоительный день!
Читатель, представь себе миниатюрную юную девушку с пушистым и словно невесомым нимбом светлых, почти белоснежных, волос (это будет просто – подобную девушку можно встретить и на тротуарах Берна, и на бульварах Парижа). Теперь попробуй совершить перестановку, заменив девушку аналогичным изваянием из белого мрамора – такая замена даст тебе возможность увидеть холодные точеные черты Ло-Литы и ее необычную кожу. Затем попытайся вообразить ее движения (замечу, что это самое сложное) – они быстры и отрывисты, в них нет вкрадчивой предварительности наших жестов, обозначающих будущие изменения облика, которые инстинктивно угадываются любым достаточно взрослым человеком. А еще представь себе огромные изумительные глаза – темно-карие зрачки с чистопородно золотым отливом. Едва завидев Ло-Литу, я понял: не надо быть выдающимся антропологом или святым отцом, чтобы сразу признать ее чужеродную сущность – обо всём сказала ее невозможная на Земле пластика истинной марселины, которая, я уверен, отпугнула бы многих, но только не мою извращенную душу. Я ощутил притяжение, меня влекло к Ло-Лите с незримой, но мощной силой – так Солнце увлекает к себе залетевшую из надмирных далей комету, обжигая ее ледяное ядро, чтобы на короткое время она воссияла ярче самых ярких светил, внушая безотчетную тревогу сердцам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
