такое проявление благодарности, рассыпались после разговора с режиссером. Он мне обрадовался, но немедленно начал распоряжаться, куда встать, как смотреть, чтобы получился идеальный монтаж — я над телом в Ливно, я на похоронах…
Хотел было опять выписать ему леща, но кругом официальные лица, от белых кителей в глазах рябит. Да, у НОАЮ, то есть Югославской народной армии, теперь есть парадная форма, очень напоминающая советскую, только белая. Даже мне приказали обзавестись такой, да где там! Все портные в Белграде заняты шитьем на генералов и полковников — разом потребовались десятки комплектов, ни ткани, ни фурнитуры не найти… А уж как фуражки делили — отдельная песня, я даже соваться не стал. Тем более, что с нас никто боевых задач не снимал и мы продолжали мотаться по всей стране.
За неделю до события добыл обычный офицерский мундир, Алька с Милушей подогнали по фигуре, нашили новые погоны вместо старых шевронов, вычистили, нагладили, прицепили все награды и в таком виде отправили на Топчидерский холм.
До мавзолеев мы еще не доросли, над склепом Тито построили брутальный павильон из грубого камня, с бронзовыми «Партизанской споменицей», серпом-молотом и другими положенными символами.
Гроб несли на руках ближайшие сподвижники, в основном из «молодых», Моше Пияде к такому важному делу вообще не подпустили — дескать, ростом не вышел, ну не анекдот? Нет, я понимаю, борьба за власть и все такое, но Пияде, как ни крути, один из старейших и с Тито работал как бы не дольше прочих.
Вот пока гроб снимали с лафета и несли к могиле, я мимо почетного караула, где попадались знакомые еще со времен Ужицкой штурмовой роты, проскользнул поближе к иностранным военным, чтобы не выделяться зеленой формой.
Генерал Коренев покосился на мою могучую грудь, украшенную наградами Югославии, Англии и США, и тихонько хмыкнул. Явная недоработочка — советские власти никак геройского героя в моем лице не отметили. А теперь, наверное, и не отметят никогда: «Красное знамя» или «Красную звезду» беспартийному сыну белогвардейца дать нельзя, «Отечественную войну» — так я не участник, даже «За освобождение Белграда» не положено, ибо вместо того, чтобы освобождать город, отсиживался в подвале у кровавой гебни. Ладно, так скажу, зачем мне орден? Я согласен на медаль — «За победу над Германией», например. Эту я заработал сто процентов.
Оркестр играл траурные мелодии, говорили Джилас, Рибар, Жуйович, доктор Шубашич, дальше я не слушал — независимо от принадлежности к «старикам» или «молодым», все партийные клялись в верности заветам маршала и учению Ленина-Сталина, обещали построить свободную и справедливую Югославию.
А я дивился на советскую делегацию, вернее, на то, что ее возглавляли посол и атташе Корнеев — Москва на прощание с кавалером ордена «Победы» не прислала ни-ко-го. От Болгарии, Венгрии, Греции и Румынии присутствовали высшие военные чины, маршала все-таки хоронят, от Албании сам Кочи Дзодзе, а Кремль все еще демонстрировал недовольство. Албанцам, кстати, тоже досталось — понизили в ранге, переименовали компартию в «партию труда». И поставки продовольствия сократили, но тут я СССР понимаю — у самих семеро по лавкам, страну после войны надо поднимать и заново отстраивать.
Выступления ораторов наконец-то завершились, под «Интернационал» гроб опустили в склеп, а я вдруг подумал, что Тито всем своим близким жизнь перекорежил: первая жена незнамо где, ее сын убит под Москвой, вторую расстреляли в 1937, Герта Хаас погибла при десанте на Ливно, Зденка свихнулась, только Милица соскочила, да и то, сколько их отношения длились? Полгода от силы. Даже пес Тигор своего срока не дожил из-за любви к маршалу.
Кстати, у Герты ведь сын был, Миша-Саша, где он?
Грохнул первый залп почетного караула, а я нашел глазами в плотных рядах вокруг павильона Владимира Велебита, но пробрался к нему только когда церемония закончилась и народ потек с холма.
— Привет, Владо, — слабо улыбнулся министр юстиции, пристраивая на лобастую голову фуражку, — давно не виделись.
— Привет, Влатко, — пожал ему руку. — Скажи, а где сейчас Миша Броз?
Он остановился, будто встретил незримое препятствие, задумался и медленно ответил:
— В детском доме, в Загребе… А что?
— Да вот, думал про родню маршала и вспомнил, — не стал я пока раскрывать карты.
Проще всего оказалось с Алькой — она согласилась сразу. На подготовку ушло больше месяца, и это почти мгновенно — из тридцати дней восемнадцать Белградская бригада действовала «в поле», а наша рота еще целую неделю сверх того. Потом долго согласовывал даты и вытрясал из начальства краткосрочный отпуск, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время с нужным человеком.
В Загреб мы попали только в сентябре, во время выборов. Весь город шуршал на ветру плакатиками «голосуйте за Народный фронт», «голосуйте за Христианский союз», «голосуйте за Демократическую партию» и гремел агитационными оркестрами. Да-да, на выборы допустили оппозиционные партии, при том, что за коммунистами вся сила — может быть именно поэтому и допустили. Только на фоне мощной кампании Народного фронта они смотрелись неубедительно — остатки сербских партий имели шанс избрать пару-тройку депутатов в Шумадии, возможно, по нескольку человек проведут католические круги из Словении и Хорватии. Разумеется, пройдет в Учредительную Скупщину и нынешний заместитель премьер-министра Милан Гроль, но сколько мест сумеет завоевать его Демократическая партия, самая многочисленная из некоммунистических, никто не поручится — может, десять, может, пять. Тем более, что из восьми миллионов избирателей двести тысяч получили статус «лишенцев» за сотрудничество с оккупантами, а на их место пришли триста тысяч молодых партизан. Так что победа коммунистов, на мой взгляд, гарантирована и никакого «силового подавления оппозиции», как наверняка было бы при Тито, не потребовалось.
Искомый дом нашли сразу — большая красивая вилла на горе у Грмошицкого леса, на краю района с приятным моему слуху названием «Черномерец». Прежние владельцы с началом войны эмигрировали, здание, по счастью, не пострадало, и после национализации сюда вселили новое учреждение.
Кованые ворота на кирпичных столбах, ровная брусчатка подъездной дорожки, трехэтажный дом с просторными террасами. Широкие окна смотрели на окружающий мини-парк и на панораму Загреба, сбегающего вниз, к Саве… Собственно, на этом все приметы богатства и заканчивались. Дальше начиналась чистенькая бедность — пустоватые комнаты с разнокалиберной мебелью, штукатурка в трещинах, потеки на потолках и стенах, кое-где фанера вместо стекол.
И дети, от трех до пятнадцати лет.
В заношенной до серого цвета одежде, бледные и неразговорчивые.
И такие же девчонки-омладинки, персонал «Первого образцового детского дома Загебского комитета союза
