— Расскажи мне что-нибудь, — внезапно попросил он, — как делала раньше.
Она повернулась к нему лицом, подложив ладони под щеку.
— Что ты хочешь услышать?
— Что угодно. — Он потянулся к ней, пропуская сквозь пальцы влажную ленту ее волос. — Что-нибудь радостное.
Она задумалась, чувствуя, как его прикосновение скользит ниже, прослеживая ее ключицу сквозь тонкий хлопок пижамы.
— Давным-давно, — прошептала она, — на ферме рядом с лесом жила-была девочка. И с ней там жили два мальчика.
— И они были друзьями?
— Нет. Они ненавидели ее. Один из них ненавидел больше, чем другой. Он думал, что она шумная, злая и нелепая.
Его рука скользнула под ее рубашку, кончики пальцев скользнули по мягкому изгибу ее бедра.
— Ты все неправильно рассказываешь, Цветочек.
— Неужели?
— Именно. Он не испытывал к ней ненависти. Он любил ее так сильно, что казалось, будто его сердце находится вне тела.
У нее перехватило дыхание, и она громко икнула. — Не говори того, чего не думаешь.
— Никогда. — Он сжал в кулак подол ее рубашки, притягивая ее ближе. — Продолжай.
— Больше рассказывать нечего. Вот и вся история. Все трое прожили очень скучную, очень обычную жизнь. Они умерли очень скучной, очень обычной смертью.
Он печально улыбнулся.
— Бок о бок?
— Старые и седые.
Это было жестоко по отношению к парню, который так и не дожил до восемнадцати лет. Но она никогда не могла заставить себя перестать мечтать. Питер, казалось, не возражал. Его пальцы скользнули по ее спине, оставляя за собой дорожку мурашек.
— И жили долго и счастливо?
Она скорчила гримасу, ее желудок сжался. — Это очень банально с твоей стороны.
— Так заканчивается каждая хорошая история. — Он прикоснулся кончиком своего носа к ее носу. Его глаза были темны, как океан. Она видела все и ничего в их сокрушительной глубине. — Спроси меня, чего я хочу.
Она чувствовала себя обожженной, как бумага, ее кожа горела везде, где он прикасался.
— Чего ты хочешь?
— Я хочу поцеловать тебя, Уайатт.
Его признание потонуло в тишине. Она лежала совершенно неподвижно, стук ее сердца отдавался в ушах.
— Так чего же ты ждешь?
Она не знала, кто пошевелился первым, знала только то, что в одно мгновение они лежали нос к носу, оба тяжело и учащенно дышали, а в следующее — его губы накрыли ее. Это было совсем не похоже на ту ночь на подоконнике, целомудренную и нервную. Это были языки и зубы. Это были отчаянные и цепкие поцелуи. Поцелуи голодные, с открытым ртом в темноте, освещенной светом фонарей.
Все эти годы она гадала, каким может быть вкус настоящего поцелуя Питера, и теперь знала. На вкус он был как трагедия. Конец, даже не успевший начаться. Они прижимались друг к другу так, что она оказалась зажатой под ним, он губами касался ее пульса, а она пальцами перебирала его волосы. Магия струилась по ее крови, вспыхивая разноцветными искрами, пока ощущение этого не вырвалось у нее вместе со вздохом. Он отстранился, и она последовала за ним, приподнявшись на локтях, чтобы поцеловать твердую линию его шеи.
— Все нормально? — Его взгляд упал на толстый слой медицинской ленты, обмотанной вокруг ее живота. — Я делаю тебе больно?
Она ответила ему еще одним поцелуем, более медленным и глубоким, чем первый. Он прижался к ней, и комната вокруг них погрузилась в туманную дымку. Они двигались синхронно, один перетекал в другого, лето за летом желая, чтобы между ними возникла связь. От его осторожных прикосновений расплавленное стекло в ее венах закристаллизовалось. Она разлетелась на тысячу сверкающих осколков.
Камешек, упавший в окно, заставил их обоих поднять головы. Питер нахмурился, бросив взгляд на плотные шторы.
— Ты слышала?
— Не обращай внимания, — сказала она и поцеловала его в уголок рта.
За первым камешком последовал другой. Через несколько секунд — третий. От четвертого стекло разлетелось вдребезги. Уайатт чуть не подпрыгнула на месте, когда Питер вскочил с кровати. Направившись к окну, он отдернул занавески, бормоча проклятия. Три затененные фигуры сгрудились внизу на улице, две из них были неподвижны, как камни, а третья жестикулировала в явно Беккетовской манере.
Питер отодвинул щеколду и распахнул окно. Навстречу им раздался шум голосов.
— В этом не было необходимости, — съязвила Маккензи. — Ты что, не смотрел «Ромео и Джульетту», Прайс? Нельзя швырять камень в окно, как скотина.
— Никто не отвечал, — раздался голос парня, ровный и холодный.
— Уходите, — крикнула Уайатт. Услышав звук, три лица повернулись к окну.
— О, хорошо. — Улыбка Маккензи в свете лампы была цвета слоновой кости. — Ты все еще не спишь. Я не знала… ты не отвечала на звонки. Спускайся. Мы хотим кое-что показать.
К тому времени, как им удалось проскользнуть в освещенную фонарями тень улицы перед домом, голубые лепестки ипомеи в цветочных ящиках тети Вайолет только начали закрываться — последний вздох того волшебства, которое они соткали между собой в удушливой тишине спальни Уайатт. Парень в бейсболке стоял над ближайшим цветочным ящиком, его тонкие губы были изогнуты в насмешливой гримасе. Лейн выглянула из-за его спины, легко обхватив его за талию, ее пальцы в полумраке были бледными, как опалы. Стоявшая рядом с ними Маккензи задыхалась от нетерпения.
— Ты здесь живешь, — сказала Уайатт, отстраняясь от объятий кузины. — Могла бы просто зайти внутрь.
Маккензи выглядела ошеломленной этим предложением.
— И привести демона в квартиру? Мама будет убирать здесь несколько дней, чтобы избавиться от вони. Извини, Прайс.
Уайатт взглянула на парня. Он никак не показал, что вообще слышал Маккензи, и бросил взгляд на серебряный циферблат своих часов.
Питер не разделял такого безразличия.
— Тогда, в машине, это была не шутка? Он на самом деле демон?
Глаза парня вспыхнули.
— У тебя какие-то проблемы с этим?
— У него нет к тебе претензий, Колтон, — заверила его Лейн. Она отстранилась от него, дрожа в осенней фланелевой куртке, хотя ночь была теплой. В воздухе витал первый поцелуй лета. — Собственно, именно поэтому мы здесь. Ваш друг. Джеймс. Я его видела.
У Уайатт перехватило дыхание.
— Видела?
— На этот раз я попыталась задать ему несколько более прямых вопросов. Он казался взволнованным, так что я мало что от него узнала. Он продолжал говорить вещи, которые не имели смысла. Но он упомянул тебя, Уайатт.
— Меня?
— Он, эм, просил передать тебе, что видел звезды.
— Я и забыла, какие яркие звезды видны из твоего окна. — У Уайатт скрутило живот. В груди закипело понимание, кислое и винное. — Я так и знала. Он был там той ночью. Это был он. Он… он пытался связаться с нами все это время.
— Это невозможно, — произнес Питер напряженно. — Он мертв.
— Смерть становится немного непостоянной, — сказал Колтон, — как только ты начинаешь с ней возиться.
По улице проехала машина. Фары разогнали тени мимолетными желтыми лучами. Уайатт наблюдала за порханием мотыльков в свете фонаря, нервы у нее были на пределе.
— Джеймс заперт внутри этой штуки, и мы оставили его одного во вдовьей паутине.
Последовало ощутимое молчание.
— Что? — спросила Лейн.
— Вдовья паутина, — повторил Колтон, вынимая руки из карманов, чтобы изобразить соответствующий жест. — Ты не ослышалась.
Сердце Уайатт принимало один удар за другим. Она подумала о том, каким Джеймс иногда появлялся на поверхности — как солнечный свет скользил по нему серебристыми бликами, и там, в промежутках между тенью и тьмой, она видела мальчика, которого помнила, смотревшего на нее с этого застывшего, измученного лица.
Повернувшись к Питеру, она сказала:
— Это не какое-то эхо смерти, или как ты там это называешь. Это он. Это Джейми. Он там.
Питер сцепил пальцы на макушке и уставился на полоску беззвездного неба между зданиями. Казалось, он нетвердо стоит на ногах, словно сильный порыв ветра может сбить его с ног. Он не произнес ни слова.
