Читаем без скачивания Смерть за стеклом - Бен Элтон

В восемь часов — приход новой смены. Минута в минуту Колридж услышал тихий шелестящий звук — это открылась плотно обитая дверь и в коридор проскользнул одетый с головы до пят в черное Ларри Карлайл. Даже на лице была лыжная маска, и от этого леденящая, тоскливая атмосфера коридора стала еще более гнетущей. Не говоря ни слова, он нырнул под накидку стоявшей на «долли»[58] камеры, а с другой стороны так же безмолвно появился его напарник.

Колридж мгновенно отпрянул в темноту и крепче закутался в черную сутану с капюшоном. Карлайла не предупредили о его присутствии, и оператор считал, что, как обычно, находился в коридоре один.

По другую сторону зеркала Дервла вышла из женской спальни, пересекла гостиную, открыла дверь в ванную и встала под душ. Затем сняла рубашку и осталась в обычном купальном наряде — в трусиках и футболке.

Колридж отвернулся: сработал инстинкт, который в подобных обстоятельствах требовал от мужчины скромности. Леди раздевалась, и приличия не позволяли джентльмену на нее смотреть. У Ларри Карлайла тоже сработал инстинкт — инстинкт оператора реального телевидения, — и он безошибочно выбрал самую ближнюю к телу точку.

Дервла включила душ и начала мыться — руки ловко скользили, намыливая кожу. Инспектор пересилил себя и поднял глаза. Дело было вовсе не в том, что ему не нравилась стоявшая под душем полуобнаженная девушка. Отнюдь. Колридж восхищался женскими формами ничуть не меньше любого другого мужчины. А Дервла с ее юным спортивным изяществом была как раз в его вкусе. Именно потому, что Дервла ему нравилась, инспектор поспешно отвел взгляд. Колридж был христианином, искренне верил в Бога и прекрасно понимал: Господь разгневается, узрев, как он разволновался при виде ничего не подозревающей обнаженной дамы. Тем более на службе. То есть когда на службе он, а не Всевышний, поскольку Всевышний был на посту постоянно.

Пришлось напомнить себе, что он тут исключительно по делу. Он поднял глаза на Дервлу и снимавшего ее оператора — и чуть не вскрикнул.

У Карлайла была вторая камера! Он вынырнул из-под накидки, предоставив закрепленной на операторской тележке рабочей камере передавать общий план душевой, а сам стал работать миниатюрным цифровым камкордером и явно снимал свое собственное видео.

Инспектор с негодованием наблюдал, как Карлайл поднес объектив к заляпанному мыльной пеной зеркалу, стараясь насколько возможно сократить расстояние до объекта. Он бессовестно водил видоискателем по всему обнаженному телу: делал наезды то на пупок, то на впадину между грудями, то на обтянутые футболкой темные бугорки. Затем присел на уровень бедер и начал снимать промежность.

На Дервле были тонкие кружевные трусики. Девушка стояла, слегка раздвинув ноги, и в выемке с внутренней стороны бедер угадывались мягкие, мокрые волоски. Вода сверкающим потоком стекала с мыска между ног.

Закончив принимать душ, Дервла закрыла краны, завернулась в полотенце, сняла с себя пропитанное мыльной водой белье и подошла к раковине почистить зубы.

Карлайл быстро выключил личную камеру, нырнул под накидку, а рабочую переместил к прозрачному зеркалу над умывальником. По другую сторону Дервла подняла глаза и коротко кивнула своему отражению.

Колридж впервые оказался за прозрачным зеркалом и мог вполне поверить, что девушка кивает не себе, а торчащему прямо перед ее носом объективу. Она ничего не сказала, только пропела куплет из ранней вещицы Рода Стюарта. Голос из-за стекла прозвучал тихо, но был вполне различим.

— Не желаю об этом говорить, — мурлыкала она. — Эй, парень, не приставай ко мне...

Инспектор заметил, как Карлайл протянул к зеркалу руку — он держал за уголок и встряхивал какой-то маленький белый мешочек. В гробовой тишине черного тоннеля раздался звук, словно взмахнули погремушкой. Колридж с изумлением догадался, что это был за мешочек: он сам недавно пользовался точно таким же, когда несколько недель назад бродил по Сноудонии:[59] туристический быстродействующий термопакет — упаковка с химикалиями и металлическими опилками, предназначенный для получения, если возникнет нужда, интенсивного тепла. Карлайл свернул пакет «фунтиком» и тупым концом начал выводить им на зеркале буквы, а выделяемый химическим составом жар сушил испарину с другой стороны стекла.

Он писал медленно. Отчасти чтобы дать возможность теплу пройти сквозь зеркало, но еще, как показалось инспектору, потому что получал от этого удовольствие. Указательный палец скользил по стеклу вслед за нагретым пакетом, и Карлайл, судя по всему, представлял, что ласкал саму Дервлу. Колридж напряг зрение, стараясь разобрать слова. Оператор писал зеркальным образом, но разобрать текст не составляло труда.

По другую сторону Дервла тоже следила за зеркалом и, как только появились слова, стрельнула глазами вниз.

— Не волнуйся. Ты по-прежнему нравишься, — проступило сквозь конденсат.

Выражение лица Дервлы не переменилось. Она ожидала появления новых фраз.

— Здесь никто не думает, что это сделала ты, — продолжал оператор, не подозревая, что на него смотрит инспектор полиции. Три пары глаз наблюдали, как на стекле появлялись новые буквы. — Теперь ты номер один. Зрители тебя любят, и я тоже.

Колридж был хорошим физиономистом и после стольких часов просмотра записей «Любопытного Тома» успел неплохо узнать Дервлу. Он не пропустил на ее лице мимолетное выражение отвращения.

— И от-ва-ли... — проговорила она и пожала плечами.

Инспектор почувствовал, как напрягся оператор, когда наводил на фокус рабочую камеру и одновременно смотрел в видоискатель своей, стараясь поднести миниатюрный объектив к самому зеркалу так, чтобы не коснуться линзой стекла. Он явно спешил запечатлеть каждую черточку своей тайной возлюбленной: сначала подкрался к хохолку под мышкой, который был виден, потому что Дервла чистила зубы и подняла руку. Потом слегка сместился в сторону и поймал легкое колебание грудей. И наконец, безошибочно угадав по опыту момент, сделал быструю панораму вверх и навел объектив на губы в то время, как Дервла сплевывала в раковину пасту. Колридж услышал, как тихонько зажужжал трансфокатор, приближая измазанный белым рот.

Покончив с туалетом, Дервла вышла из ванной и скрылась в женской спальне. Дом снова погрузился в тишину. Все «арестанты» находились в двух спальнях в противоположных концах мыльного коридора. Колридж нажал на кнопку миниатюрного передатчика, которым его снабдила тон-служба «Любопытного Тома», извещая находившуюся в режиссерской Джеральдину, что видел и слышал достаточно. Через пару секунд, как было условлено, Тюремщица под каким-то предлогом вызвала оператора к себе.

Инспектор последовал за ним. И, выйдя в залитый ослепительным светом тоннель сообщения, освященным веками жестом схватил Карлайла за шиворот и попросил проводить к начальству.

День сорок пятый

12.00, полдень

— Господи! Мне сейчас станет плохо! Честное слово!

Колридж показывал Дервле кое-что из записей Карлайла. Еще семнадцать изъятых полицией в доме оператора мини-кассет лежали рядом с видеомагнитофоном.

— Вы для него сделались чем-то вроде наркотика, — объяснил инспектор. — Когда смотришь эту подборку, приходишь к выводу, что он никак не мог вами насытиться.

— Пожалуйста, не надо! Не надо!

Пленок было очень много. Долгие часы записей. Крупные планы губ, когда Дервла говорила или ела, уши, пальцы, но больше всего, конечно, тело. Карлайл в буквальном смысле слова запечатлел каждую секунду, которую с третьего дня шоу «Под домашним арестом» она провела в ванной, раз от раза набираясь опыта съемки неосторожно продемонстрированных интимных мест.

Вода из душа частенько отворачивала намокшие трусики и приоткрывала волосы на верхушке лобка или, если Дервла поворачивалась задом, дюйм-другой прогалины между ягодицами. Оператор жил этими мгновениями и всякий раз, когда появлялась возможность, быстро приближал трансфокатором план.

— Какая же я дура! — проговорила Дервла сдавленным от возмущения и негодования голосом. — Могла бы догадаться, почему он такой добренький. Но я понятия не имела...

Обычно сильная и самоуверенная, глядя на немые картинки собственного тела, но показанного не целиком, а раздробленного на отдельные крупные планы, Дервла расплакалась. Слезы текли по щекам, а на экране в это время мыльная вода струилась по ее животу и бедрам.

— Вы получали на зеркале послания каждый день?

— Не каждый. Но часто.

— Что он писал?

— Ничего особенного: «Привет», «У тебя все отлично».

— Значит, он говорил об игре?

— Но без особых деталей. Он же писал задом наперед по испарине.

— Он когда-нибудь упоминал имя Келли?