Незадолго до того, как должны были родиться вы с твоей сестрой, сладкогласый зов падших душ стал настойчивее. Покуда вы с твоей сестрой взрастали во тьме моего лона, души утягивали меня в иную тьму. Убаюкивали меня, заставляли заснуть даже среди белого дня. А во снах терзали меня жуткими видениями… Видениями, от которых мне хотелось сделать с собой что-нибудь ужасное, хотя я понимала, что это дурно, что это погубит и вас обеих.
Медальон сумел вернуться ко мне на запястье даже после того, как я заперла его в ящике стола. Даже после того, как я зарыла его в землю возле конюшни. Вскоре, проснувшись поутру, я обнаруживала его у себя на руке, даже если не надевала, ложась спать вечером. Мне стало казаться, что я утрачиваю последние крупицы рассудка.
Вспоминая то время, я сама не понимаю, как пережила его. Хотя уверена, что этим я во многом обязана внимательному уходу твоего отца и Вирджинии. Они редко выпускали меня из виду.
Когда родились вы — ты и твоя сестра — ваши мягкие головки, розовые румяные щечки, зеленая глубина глаз… все это заставило меня поверить, что в мире есть за что бороться, даже если для этого мне придется преградить путь злу. Я думала, что справлюсь, что смогу оставаться и быть вам матерью.
И некоторое время у меня вроде бы получалось. Я все еще чувствовала, как тянут меня падшие души. Я все еще странствовала, хотя и не так часто. Но ничего ужасного не происходило. Вы росли, учились ползать, потом ходить, говорить. Семья моя была цела, и если из своих ночных странствий я приносила в наш мир что-либо — кого-либо! — казалось, вреда от того никакого.
Теперь я, конечно, знаю, что те годы — годы, когда мы все, и пророчество, и медальон, и все остальное жили в покое и мире, — были лишь прекрасной волшебной сказкой. А потом я узнала про Генри. Я обнаружила, что у меня будет еще ребенок, хотя после тяжелых первых родов доктор предостерегал против этого. Но что оставалось мне тогда, кроме как гордиться тем, что я, быть может, все же еще подарю вашему отцу сына?
Вот я и гордилась — некоторое время. Но по мере того, как в темных недрах моего существа подрастал Генри, меня саму захлестнула иная тьма, да такая, что я не на шутку испугалась. Мне хотелось сбежать. Дочурка, мне хотелось посещать Иномирья ежедневно, ежечасно, хотелось привести с собой сюда все воинство — столько душ, сколько смогу, — хотя я прекрасно понимала, что желание это не к добру. Вой их внезапно стал песней, слушать которую я была готова вечно.
Но даже не это пугало меня более всего, не это заставило осознать, как далеко к злу я скатилась, как близко к безумию нахожусь. Нет. Не это, а алчность, с какой я стала относиться к своим странствиям, так что вскоре заставляла себя пролеживать днями и ночами напролет на кровати, чтобы только снова пуститься в странствие, забывая про еду и общество близких ради сна, одного лишь сна, — ибо только тогда я чувствовала себя цельной и вольной. Вот что в конце концов всерьез напугало меня.
Когда же родился Генри… как мне и предрекали, роды снова были трудными. Врач не мог сделать повторную операцию, и Генри шел ножками вниз. Его ножки… об этом я могу тебе и не говорить, дочурка, ты сама знаешь, что с ними произошло. Врачи старались вытягивать его как можно бережнее, но он погиб бы, если бы они не поторопились.
После его рождения я была очень больна. Я ощущала не только усталость и слабость, но и невыразимую печаль, гнев и злость — как будто все, что было во мне доброго, соскользнуло во время рождения Генри и заменилось всем тем злым и гнусным, что воплощал в себе медальон. Я испытывала еще иногда вспышки любви к тебе, твоей сестре и брату, к вашему отцу, но эти вспышки были слишком коротки и недолговечны, как бабочки, что на миг прилетят и тут же упорхнут прочь.
Я спала еще больше, чем прежде, а проснувшись, понимала с отвращением и радостью одновременно, что снова привела с собой падших душ. Именно эта нотка злобного удовлетворения заставила меня осознать, что у меня нет более сил сражаться с доставшимся мне на долю наследием.
Я слаба. Я знаю, ты сочтешь меня трусихой, но как мне разорвать круг, что начался от начала времен? Как мне, одной, сражаться с ТЕМ, кто много веков выигрывал бой за боем? И самое ужасное, как мне передать это наследие, это проклятие — тебе? Как взглянуть в твои ясные зеленые глазки и рассказать, что ждет тебя впереди?
Вирджиния мудра — мудра и обладает ясным умом. Уж верно она сумеет дать тебе лучший совет, чем могла бы предложить я, в нынешнем моем кромешном отчаянии. Мне невыносима мысль о том, чтобы передать эту страшную ношу тебе, моя милая, моя любимая Лия.
Однако наряду с ней я оставляю тебе и все, до последней капли защиты, что еще могу обеспечить. Воинство явится за тобой — о, я не сомневаюсь в том, — но я пущу в ход все свои силы, все известные мне чары, за применение которых меня наверняка изгнали бы из Содружества сестер, лишь бы обезопасить тебя, пока ты спишь. Это все, что я могу для тебя сделать.
Узнай же сейчас, что я положу это письмо в безопасное место и пойду к озеру. Я думаю о тебе с любовью. Хотелось бы мне дать тебе какой-нибудь мудрый совет, новее, что я могу предложить — это моя любовь и надежда — нет, твердая уверенность! — в том, что ты будешь сильнее и отважнее меня, что ты примешь бой и покончишь с НИМ раз и навсегда. Что ты победишь во имя всех сестер, что были до тебя и что придут после.
И больше ничего. Ни ответов. Ни указаний.
Она знала, кто я. Эта часть письма стала для меня настоящим откровением. Может, тетя Вирджиния сперва и не знала, не могла сложить воедино все перепутанные обстоятельства нашего рождения — моего с Элис, и последствия этой путаницы. Но мама наша каким-то образом прозревала, что от судьбы не убежишь, каким бы с виду хаотичным и случайным образом эта судьба ни явилась к тебе.
Это она вырезала защитный круг на полу вокруг моей кровати. Хотя я была тогда совсем маленькой, но помню, как незадолго до маминой смерти переехала сюда из детской — крохотной комнатки, что мы делили на двоих с Элис. Теперь, в свете всего, что я узнала, то разделение кажется не просто случайным обрядом взросления, а рассчитанным шагом со стороны нашей матери.
И цель этого шага — защитить меня от моей сестры.
То, что алчность и злоба Элис довели ее до того, что она готова пожертвовать мной падшим душам… невообразимо, немыслимо. Я никак не могу примириться с тем, что моя сестра пыталась послать меня на верную гибель, на участь хуже смерти — обречь на вечное заточение в Пустоши.
Мои ярость и неверие подобны незаживающей царапине — так зудит, что все время расчесываешь и делаешь только хуже. Однако если я уступлю своим побуждениям, я лишь наврежу нашей главной задаче, поиску ответов. Самое лучшее, самое мудрое — позволить Элис думать, что я все еще ничего не подозреваю.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
