учении. Салопницы мои заохали. Я прикрикнул на них, сел на извозчика и поскакал за покойницею… Скачу и вижу, что народ остановил лошадей. И в этот момент — вероятно, от сильного напора спереди — лошади осадили, дроги и гроб — кувырком на мостовую. Подъезжаю и вижу: левая лошадь хрипит от злости и бьет задом, кучер слез с козел и держит ее под уздцы. Гроб — на мостовой, покров и крышка слетели с гроба, а бедная моя кузиночка… лежит на боку в гробу, повернувшись личиком и всем корпусом на правую сторону. Тут явилась полиция, и спасибо околоточному надзирателю — помог мне. Он пошел в какой-то по соседству трактир, где опохмелялись на другой день праздника какие-то фабричники или мастеровые. Он нанял их за пятнадцать рублей и полведра водки донести покойницу до кладбища и опустить в могилу. Понятно, что бешеным лошадям я не мог более доверяться, да и околоточный не советовал. Затем понесли покойницу на руках и предали, как водится, земле. Теперь ясно, что в дроги были заложены бешеные или с колером, или необъезженные лошади, что противно закону, совести и христианскому долгу. Да я его, ракалию…
СУДЬЯ. Господин Погонялов! Вы опять?
ПОГОНЯЛОВ. Виноват, господин судья; с языка сорвалось. Мы, военщина, люди откровенные, любим правду и не любим проходимцев… Обращаюсь к делу. Я хочу сказать, что я не хочу его, бестию-то…
СУДЬЯ. Вы неисправимы, господин Погонялов. Поймите, наконец, что здесь, перед судом вы и гробовой мастер Шурупов… Шурупов, слышите?
ШУРУПОВ. Да ничего, ваше благородие. Пусть его тешится. Мне плевать на то.
ПОГОНЯЛОВ (пожимая плечами). Странное дело: бестией не смей называть бестию. Вижу, что по судам нынче какую-то литературу вводят. Утонченности пошли. Скоро, пожалуй, нас, кавказцев-то, по-бабьему приседать заставят.
СУДЬЯ. Прапорщик Погонялов, оставьте ваши философские воззрения в стороне, они к делу не относятся. Скажите прямо, в коротких словах: чего вы хотите от гробового мастера Шурупова? В вашей жалобе глухо сказано.
ПОГОНЯЛОВ. Я хочу, чтобы он заплатил мне, этот ра… Ну его… Хоть сто рублей серебром. А нет, так в тюрьму марш.
ШУРУПОВ. Многонько будет. Убытков всего пятнадцать рублей да полведра водки. Уж за глаза — двадцать рублей. Да я и не виноват — извозчик виноват.
ПОГОНЯЛОВ. Слышите, двадцать рублей. Всего двадцать рублей убытков. А нравственное-то беспокойство?.. А душевное-то страдание?.. Ничего не стоят? И, наконец, страдание, мучение, что претерпела покойница при падении гроба с дрог на мостовую. Ведь ее, голубушку-то мою, всю перевернуло от этого сальто-мортале. Мертвому телу, полагаю, нужно спокойствие, так сказать, на века ненарушимое, а не гимнастика, как в цирке… Слышите: двадцать рублей. Да это курам на смех!.. Вот последнее мое предложение: двадцать пять рублей, которые я должен бы платить, зачесть, и мне двадцать пять рублей на руки сейчас же, здесь на суде… Менее — ни-ни!
СУДЬЯ. Шурупов! Слышите предложение? Ведь вы виноваты: дали дурных лошадей. За это приплатить следует.
ШУРУПОВ. Виноват-то не я, а извозчик Больманов, который мне на похороны лошадей ставит. Вчера я виделся с ним. Он три дня, не более, купил лошадь на Конной[9], да в первинку и заложил ее прямо в дроги…
СУДЬЯ. Вы с ним можете тягаться, Шурупов, особо. А с прапорщиком Погоняловым у вас сделано, если не ошибаюсь, условие. Кончайте дело миром.
ШУРУПОВ. Что ж, я согласен. Мне получать с их милости по условию двадцать пять рублей…
ПОГОНЯЛОВ. Так точно. Вот условие.
ШУРУПОВ. Ну, я это условие в полноте херю. Значит, квит, и конец делу.
ПОГОНЯЛОВ. А на руки-то мне? Ничего?.. Шиш!.. Ну, хоть немного. Пусть, господин судья, хоть пять рублей пожертвует.
СУДЬЯ (Шурупову). Согласны?
ШУРУПОВ. Пять — не пять, а трешницу, пожалуй, дам. (Вынимает из бумажника записку и бумажку в три рубля.) Вот условие и деньги.
СУДЬЯ (Погонялову). Согласны?
ПОГОНЯЛОВ. Идет, коли больше не дает… Могу ампошировать. (Указывает на деньги и рвет условие.)
СУДЬЯ. Можете. Дело ваше кончено.
ПОГОНЯЛОВ (судье). Благодарю. (Шурупову.) Прошу о продолжении знакомства. (Протягивает ему руки, тот жмет их). Не пойдем ли помогарычить в трактир поблизости, целебного бальзаму хватить? А?..
Шурупов отмахивается и выходит. Погонялов за ним.
Пушкин и Некрасов
Камера мирового судьи Мещанского участка Москвы господина Матерна. Январь 1891 года.
СУДЬЯ. Пушкин и Некрасов!
Интеллигентная часть публики, услышав известные фамилии, настораживается.
К судейскому столу подходит чумазый Иван Пушкин, обвиняемый в оскорблении мещанки Марии Глушковой. Свидетелем по делу выступает Ермил Некрасов. Публика разочарована.
Обвиняемый чистосердечно сознается, что ударил Глушкову, при этом уверяя, что иначе и быть не могло.
СУДЬЯ. Как же это так?
ПУШКИН. Очинно просто. Я занимался своим делом, а она ввязалась…
СУДЬЯ. Каким же делом вы занимались?
ПУШКИН. Свою жену бил, а эта вступилась… Ну, я ее малость тронул… Потому, не в свое дело не лезь!
Свидетель Некрасов удостоверяет, что обвиняемый так тронул Глушкову, что та ударилась о печку.
Мировой судья приговорил Пушкина к аресту на шесть дней.
Визит к дамам
В июле 1891 года в Москве стояла необыкновенно жаркая погода. Крестьянин Василий Потанов 13 июля, придя в купальни, выбрался на середину Москвы-реки и начал доказывать свое искусство плавания. Пловцом он оказался довольно удовлетворительным, но очень плохим кавалером. Плавая вокруг купальни, Потапов услышал в одном из помещений женские голоса.
— Нужно им визит нанести, — заявил он стоявшей на берегу публике.
После этого Потапов не замедлил явиться в женское отделение купален в самом откровенном виде. Крики испуганных дам произвели на него самое незначительное впечатление.
— Ну чего вы орете, нескладное племя? Я не съесть вас пришел, а погляжу на ваши фигуры и, шут с вами, уйду.
Дамы таким заявлением не удовлетворились и продолжали громко протестовать. На шум явился городовой, которого Потапов за лишение удовольствия лицезреть дам побил.
Привлеченный к ответственности за бесстыдные действия и оскорбление действием городового, Потапов был приговорен мировым судьею Серпуховского участка Москвы к полутора месяцам ареста.
Бабий удар
От Алексеевской водокачки к Крестовой заставе 12 августа 1891 года проезжал на велосипеде великобританский подданный Ричард Дербишер. На его пути показались две человеческие фигуры. Одна из них огромных размеров, другая — совсем мальчик. Старший из них шел зигзагами, что подало повод Дербишеру дать несколько тревожных звонков.
Сигнал идущими был замечен. Мальчик не замедлил посторониться, а гигант встал в выжидательную позу и, лишь только Дербишер поравнялся с ним, опустил на его голову
