Читаем без скачивания 1977. Кошмар Чапелтауна - Дэвид Пис

– Ты знаешь, кто это?

Я кивнул.

Он повернулся ко мне, держа в руке раскрытый журнал. Его почерневшее лицо растворилось в тени навеса.

– Это Клер Стрэчен, – сказал я.

– Ты знаешь, кто это послал?

– Нет.

– Записки не было?

– Нет. Только вот это.

– Но страница уже была помечена?

– Да.

– Конверт у тебя?

– У Хаддена.

– Ты не помнишь, откуда и когда он был отправлен?

Я сглотнул и сказал:

– Два дня назад из Престона.

– Из Престона?

Я кивнул и сказал:

– Это ведь он, да?

Его глаза хлестнули по моему лицу.

– Кто?

– Потрошитель.

Где-то там, глубоко в недрах его бороды, на какое-то мгновение мелькнула улыбка.

Потом он тихо спросил:

– Джек, зачем ты позвонил мне? Почему не обратился прямо к Джорджу?

– Ну, ты же работаешь в Отделе по борьбе с проституцией. Это твоя стихия.

Он сделал шаг вперед из-под навеса и положил руку мне на плечо.

– Ты молодец, Джек. Правильно сделал, что показал это мне.

– Я тоже так подумал.

– Ты собираешься об этом писать?

– Если хочешь, напишу.

– Я не хочу.

– Тогда не напишу.

– До поры до времени.

– Ладно.

– Спасибо, Джек.

Я освободился от его хватки и сказал:

– И что теперь?

– Давай еще по пивку?

Я посмотрел на часы и сказал:

– Нет, не могу.

– Тогда в другой раз.

– В другой раз, – повторил я.

У выхода с рынка, среди дерьма и вони, инспектор Боб Крейвен сказал:

– Позвони нам, Джек.

Я кивнул.

– Я у тебя в долгу, – сказал он.

Я снова кивнул. Нет конца, этому чертову, черному аду не будет конца.

Сноски и поля, тангенсы и кривые, грязный лист, избитые фразы.

Джек Уайтхед, Йоркшир, 1977.

Тела и трупы, аллеи и помойки, грязные мужчины, избитые женщины.

Джек-Потрошитель, Йоркшир, 1977.

Ложь и полуправда, правда и полуложь, грязные руки, разбитые жизни.

Два Джека, один Йоркшир, 1977.

Вдоль по коридору – в архив.

В 1975 год.

Я зарядил последний микрофильм в проектор, прогнал его до нужного места, до нужной лжи.

До понедельника, 27 января 1977 года.

«Ивнинг пост», первая полоса:

Подзаголовок:

Местный священник находится под арестом.

Но я не мог читать, не мог читать еще одну —

Я позвонил ей домой.

Никого.

Я положил трубку и снова набрал номер.

Никого.

Я положил трубку и снова набрал номер.

Никого.

Я положил трубку и снова набрал номер.

Никого.

Я положил трубку и снова набрал номер.

Никого.

Я положил трубку.

Я въехал на стоянку у «Редбека», припарковался среди темных грузовиков и пустых машин, выключил радио и зажигание.

Я сидел в ночи, я ждал, я думал, я беспокоился.

Потом я вышел из машины и пошел по стоянке, мимо ям и рытвин, под восходящей черной луной.

У входа в комнату номер 27 я остановился, подождал, прислушался, постучал.

Тишина.

Я постучал, прислушался, подождал.

Тишина.

Я открыл дверь.

Сержант Фрейзер лежал на полу, свернувшись в клубок. Стол и стулья были сломаны, стены – голые. Он лежал на полу, свернувшись в клубок, под слоем того, что раньше висело на стенах, он лежал на полу, свернувшись в клубок под щепками, под осколками ада.

Я стоял в дверях, черная луна выглядывала из-за моего плеча, ночь укрывала нас обоих.

Он открыл глаза.

– Это я, – сказал я. – Джек.

Он поднял голову и повернул ее в сторону двери.

– Можно мне войти?

Он медленно открыл рот и снова закрыл.

Я подошел к нему и наклонился.

Он сжимал в руке фотографию —

Женщина и ребенок.

Женщина в очках от солнца, ребенок в голубой пижаме.

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

– Сядь, – сказал я.

Он схватил меня за руку.

– Давай-давай, – сказал я.

– Я не могу их найти, – прошептал он.

– Ничего, ничего, – кивнул я.

– Но я нигде не могу их найти.

– С ними все в порядке.

Сжимая мою руку, он подтянулся и сел.

– Ты врешь, – сказал он. – Они мертвы. Я знаю.

– Нет, это неправда.

– Мертвы, как и все остальные.

– Нет, с ними все в порядке.

– Ты врешь.

– Я их видел.

– Где?

– С Джоном Радкиным.

– С Радкиным?

– Да, по-моему, они у него.

Он встал и посмотрел на меня сверху вниз.

– Извини, – сказал я.

– Они мертвы, – сказал он.

– Нет.

– Они все мертвы, – сказал он и схватил ножку стола.

Я попытался встать, но не успел.

Я не успел.

Звонок в студию: А теперь все эти проклятые легавые отказываются работать сверхурочно. Преступники, наверное, со смеху помирают, мать их emu.

Джон Шарк: Значит, Боб, ты не считаешь, что ребята в синей форме заслуживают повышения зарплаты?

Слушатель: Повышения зарплаты? Не смеши меня, Джон. Я этим ублюдкам сраным ни цента не заплатил бы до тех пор, пока они кого-нибудь не сцапают. И не кого-нибудь, а того, бля, кто действительно в чем-то виноват.

Джон Шарк: Они снова арестовали Артура Скарджилла.

Слушатель: Я это все, на что они, суки, способны, да? Сажать Артура и стучать друг на друга.

Глава двадцать вторая

Убью их всех.

За рулем.

Включаю радио:

Вчера вечером на пустыре Ханслет Kapp были обнаружены обуглившиеся останки неизвестного чернокожего мужчины. Согласно заключению судмедэкспертов, смерть наступила в результате многочисленных ножевых ранений, после чего тело потерпевшего было облито бензином и подожжено. Официальный представитель правоохранительных органов сообщил, что в процессе установления личности потерпевшего полиция обнаружила факты, указывающие на его возможную криминальную деятельность.

По данным полиции, возраст потерпевшего – двадцать семь-тридцать лет, рост – шесть футов, телосложение крупное. Полиция обратилась к гражданам, обладающим информацией о личности потерпевшего или убийцы, с просьбой срочно связаться с представителями правоохранительных органов. Полиция подчеркнула, что все полученные от граждан сведения будут использоваться в строго конфиденциальном порядке.

Выключаю радио.

За рулем кррррррррррррррррррррррррррррича:

Замочу всех!

Рассвет.

Я останавливаюсь на Даркар-лейн.

Перед входом в его дом стоит машина, на пороге его дома – молоко, внутри его дома – моя семья.

А я сижу, плачу и жалею, что у меня нет пистолета.

Потом я перестаю плакать.

Рассвет, 1977.

Я нажимаю на кнопку звонка и жду.

Тишина.

Я снова нажимаю и держу.

Я вижу розовый силуэт за стеклом, слышу голоса, дверь открывается – на пороге стоит его жена, она говорит:

– Боб? Это Боб. Одну минуточку.

Но я слышу голос Бобби и я отталкиваю ее, бегу вверх по лестнице, окрываю пинками двери. Я нахожу их в самой дальней спальне – она сидит в постели и держит на руках моего сына, а Радкин идет ко мне, поправляя пиджак.

– Давай, собирайся – говорю я. – Мы уходим.

– Никто никуда не пойдет, Боб, – говорит Радкин и толкает меня, провоцируя драку, я бью его ножкой стула по голове, он хватается за ухо, пытается до меня дотянуться, промахивается, я хватаю его за волосы и бью его проклятую морду о свое колено, снова и снова, я слышу визг и крики, жена Радкина пытается оттащить меня от него, впивается ногтями в мои щеки, а Радкин все пытается меня ударить, наконец он достает меня, и я падаю в коридор, уворачиваясь и отмахиваясь от его жены, Радкин бьет меня по лицу наотмашь, мои зубы впиваются в язык, всюду – кровь, хер уже знает чья, она закрывает Бобби, стоя на дальнем конце двуспальной кровати, крепко прижимая его к себе.

Потом наступает перерыв, затишье, рыдания, всхлипывания, ноющая и пульсирующая боль.

– Перестань, Боб, – плачет она. – Прошу тебя, перестань!

Но все, что я могу сказать ей в ответ:

– Давай, собирайся, мы уходим.

И тут Радкин впечатывает кулак мне в лицо, и все начинается по новой, я бью его головой в лоб, искры летят из глаз, он отползает от меня, я – за ним, пытаясь достать звезды и метеориты, взрывающиеся по всей комнате, впечатывая их в рожу Джона, мать его, Радкина, я пинаю его в большую черную пасть, добираюсь до кровати, дотягиваюсь до Бобби, пытаюсь оторвать его от нее, но Радкин хватает меня сзади за шею и душит, выжимая из меня жизнь до последней, бля, капли.

– Хватит! – кричит она. – Прекрати сейчас же! Но он не прекращает.

– Джон, перестань, – плачет она. – Ты же его убьешь.

Радкин отпускает меня – я падаю на колени и утыкаюсь лицом в матрас.

Он делает шаг назад – снова наступает перерыв, снова – затишье, снова – рыдания, всхлипывания, ноющая и пульсирующая боль, и чем дольше это будет продолжаться – этот перерыв, это затишье, – чем дольше я буду тут лежать, тем скорее они отвлекутся.