твое алиби до лампочки, — отрезала она. — Я была в «Молодежном», это все видели.
— Верно, видели, — значительно сказал он.
— Чего видели? — подозрительно спросила она.
— Сама знаешь, — туманно ответил Рябинин и улыбнулся загадочно и криво.
— Чего я знаю?!
Она смотрела, разъедая его глазами, и Рябинин ждал сейчас взрыва, словно он бросил в печку гранату. И все–таки он сказал веско и медленно, уже без улыбки:
— Знаешь, как пропала у женщины сумка с деньгами.
— Чего–о–о?! — зло запела она. — Ты мне нахалку не шей! Не выйдет! Никаких я женщин не видела! Да за моим столиком и женщин–то не было.
— Кто же был за твоим столиком?
— Да с мужиком я была, не одна же!
— С каким мужиком?
— Обыкновенным, в брюках.
— Так, — заключил Рябинин. — Значит, признаешь, что второго июля была в ресторане «Молодежный» с мужчиной.
Теперь правая нога прыгнула под столом от радости, — неожиданно допрос сдвинулся, как валун с дороги. Он больше двух часов ходил вокруг со стальным ломом, поддевал, надрывался, а глыба лежала на пути не шелохнувшись. Но стоило толкнуть тонкой палкой, как она легко сдвинулась. Тут было три причины. Во–первых, признаться, что была с мужчиной в ресторане, — это еще ни в чем не признаться. Во–вторых, она не знала, в чем ее конкретно подозревают и сколько следствие накопало. И, в–третьих, при такой деятельности, с париками, подставными лицами и чужими квартирами, она боялась не своих преступлений, а тех, которые ей могли приписать, или, как она говорила, «шить нахалку».
— А гостиница–то при чем? — Она вдруг заузила глаза, блеснувшие колючим металлом, будто у нее вместо зрачков оказались железные скрепки. — Подожди–подожди… Ах гад, узнал все–таки… Ну не паразит ты?! Все обманом, как гидра какая. С тобой надо держать ушки топориком. Больше тебе ни хрена не скажу.
— Скажешь, — решил он показать свою уверенность, — куда тебе деваться.
— Поэтому и не скажу, что деваться некуда, — в тон ответила Рукояткина.
Еще неизвестно, получил ли он что–нибудь этим обманом. Может быть, выиграл бой и проиграл битву. Она теперь могла замкнуться до конца допроса. Рябинин понимал, что с точки зрения этики его ловушка с гостиницей не совсем безупречна. В допросе нельзя обманывать, как, скажем, нельзя лечить людей, купив фальшивый диплом. Об этих психологических ловушках в юридической литературе не прекращались дискуссии — допустимы ли они? Рябинин знал два случая.
Старший следователь допрашивал взяточника, который подозревался в одном деле. Взяточник рассказал и замолк. «Все?» — спросил следователь и заглянул в ящик стола. Взяточник пугливо заерзал и рассказал про второй случай мзды. Следователь еще раз спросил: «Все?», заглянув в стол. И опять взяточник добавил эпизод. Так повторялось двенадцать раз, пока мздоимец не признался во всех взятках, полагая, что у следователя в столе лежит точная справка. В столе лежала «Война и мир». И первый раз следователь посмотрел в ящик случайно.
Другая история произошла с начинающим следователем, который из старого манометра и суровой нитки соорудил прибор и вызвал на допрос старушку. «Врешь, бабка. Теперь правду показываешь. Теперь опять врешь», — говорил следователь, дергая под столом натянутую петлю. Испуганная старушка рассказала правду. Следователя на второй день уволили.
— Тебе же выгоднее признаться, — сообщил Рябинин.
— Да ну?! — так и подскочила Рукояткина. — Выходит, свою выгоду упускаю?
— Упускаешь. Чистосердечное признание… — начал было он.
— …смягчает вину преступника, — кончила она фразу. — На это не клюю — дешево очень.
— Дешево? А ты дорогая? — вырвалось у него неизвестно зачем.
— Никак купить хочешь? — обрадовалась Рукояткина, заиграв плечами, а уж от плеч заиграло и все тело. — Денег не хватит.
— Не хами, — вяло сказал он, понимая, что это уже месть за ловушку с гостиницей. — Будешь отвечать? Или я приглашу понятых, прокурора и составлю протокол об отказе дать показания, — пообещал Рябинин.
Строгий тон и угроза прибегнуть к какому–нибудь официальному шагу вроде бы действовали на нее сильнее, чем этические беседы.
— На правильные вопросы отвечу.
— Как фамилия мужчины?
— Я у своих друзей фамилию не спрашиваю.
— Ну обрисуй его.
Она с готовностью вскочила со стула и начала выделывать руками, лицом и всем телом невероятные штуки, показывая того мужчину:
— Рост — во, современный. Глаза вот такие, вылупленные. Волосы вот так, цигейковые. Нос, как баклажан а челюсти вроде утюгов — что нижняя, что верхняя…
— Хватит, — перебил он, — ясно. А фамилия?
— Не знаю, — успокоилась она и села на стул.
— А вот я знаю, — сказал Рябинин.
— Ну?! Скажи, хоть теперь узнаю.
— Курикин.
— Как?
— Курикин.
— Кукурикин. Первый раз слышу такую дурацкую фамилию.
— Не Ку–курикин, а Курикин, — поправил он.
— Я и говорию: Ку–ку–ри–кин.
Он знал, что она нарочно будет коверкать фамилию. Но ни одна точка не дрогнула на ее лице. Впрочем, она могла не интересоваться фамилией. Фамилия ей ничего не говорила, но теперь она знала, чем располагает следователь — показаниями Курикина о пропавших деньгах.
Рябинин думал, о чем еще спрашивать. И как спросить. Есть выражение — потерять свое лицо. С Рябининым иногда такое случалось, когда он попадал в совершенно незнакомую ситуацию. Сейчас у него это лицо тоже пропало, хотя он сидел в своем кабинете и занимался своим кровным делом.
— Расскажи, как с ним встретилась, где, когда?
— Да не знаю я Кукурикина, гражданин следователь!
— А может, у твоего знакомого и была фамилия Курикин, а? Ты же не спрашивала.
— Он говорил, да я забыла. Только не Кукурикин. Или Ослов, или Ишаков, а может, даже Индюков.
Рябинин решил потянуть цепочку с другого конца:
— А зачем жила в чужой квартире?
— В какой квартире? — сделала она наивно–распахнутые глаза.
— Ну уж тут дурака валять нечего: сотрудник тебя видел, понятые видели…
— Верно, — усмехнулась она, — тут железно, надо колоться. Подобрала ключи, да и пожила малость. Просто так, от скуки. Это преступление небольшое.
— Небольшое, — согласился Рябинин. — А парики тебе зачем?
— Парики не мои. Может, хозяйкины, а может, там кто до меня жил. Сейчас все девки в париках.
— Курикин тебя знает, — вроде без связи сообщил он.
— Ну и что? Меня любая собака в районе знает.
— Курикин был у тебя на этой квартире.
— Чем, интересно, он докажет?
— Описал комнату.
— Вот паразит! — искренне удивилась она. — Ну и как он ее описал?
Рябинин достал протокол допроса Курикина, который он составил в жилконторе еще в ту ночь.
— Рассказал, какие вещи и где стоят. Например, на стене висит «Даная», — заглянул Рябинин в протокол и для убедительности показал ей строчку.
Она перегнулась через стол, обдав его лесным щемящим запахом, внимательно глянула на подпись.
— Что за «Даная»?
— Картина Рембрандта.
— Голая
