Читаем без скачивания Фантастика 2000 - Сборник

А вот и новая ниточка - к Майе - самая робкая, самая тонкая, почти призрачная, но она же и самая дорогая…

И он стал думать о НЕЙ. Каким ласковым словом назвать ее? Он постарался представить ее, словно она тут, рядом. И почувствовал ее легкость и нежность, ее свежесть и хрупкость… и слово само пришло: “бабочка”.

– Бабочка, - тихо сказал он вслух, и ему дико захотелось немедленно произнесли это слово ей…

В этот-то миг и заглянул снова, возвращаясь с обхода, Грибов:

– Ну что, Зяблик, послезавтра на стол. А я уж побаивался, что не явишься. Спасибо Майечке Дашевской. Через месяц отсюда выйдешь, как огурчик. - Он говорил о ней пренебрежительно и с хозяйским знанием предмета. - Ее благодари. Она у меня мастер. Она не то что в больницу, в гроб кого хочешь затащит.

– Она что же, выходит, по твоему приказу… - Он хотел сказать дальше “ко мне приходила”, но запнулся от накатившей ярости, а после короткой паузы, с остервенением раздирая паутину сердца, продолжил: -…трахалась со мной? - Он почти не видел собеседника, золотистая предобморочная пелена застилала глаза.

– Ну, ей и приказывать не надо, она это дело любит. Просто сказал, чтобы привела, и все. - Грибов словно не понимал (да он и в действительности не понимал), какие жуткие наносит раны тому самому сердцу, которое собрался лечить.

– А зачем я тебе сдался?!

– Как это “зачем”? Мы же люди не чужие. Не могу же я спокойно глядеть, как Зяблик загибается. Ну ладно, пока: у меня еще масса дел. До послезавтра.

Он не услышал, выходя, как благодарный пациент процедил сквозь зубы: “Благодетель…” Благодетель. А она - благодетельница. Ничего не пожалела, лишь бы привести его сюда. Спасибо тебе, “Бабочка”!… Да только лучше б я сдох, честное слово. Лучше б сдох.

Она выглянула из дупла. Солнышко ярко светило в прозрачной голубизне. Она улыбнулась, расправила крылышки и - впервые в своей жизни - полетела. Она сразу, только появившись на свет, поняла, что рождена для счастья. Для счастья и любви. Все, что касалось труда, добывания пищи, прочей рутины, - все это выпало на долю гусеницы. А ее, бабочки, задача - порхать, любить и продолжать род.

Радуясь каждому вдоху, каждому мигу бытия, она направилась туда, где, как ей подсказывало чутье, чище воздух, слаще благоухание цветов, гуще трава - за город.

А в городе в это время происходило черт знает что. События, которые совершились там в этот день, уж очень не вписывались в его (города) официальную историю, а потому, отраженные в тех или иных разрозненных свидетельствах, так и не были никем собраны воедино, не были трактованы, как явления одного порядка. Да и то, трудно было заметить связь между всеми нижеследующими фактами, если не знать главного: инициаторами их всех явились одни и те же персонажи.

Началось с окраины. Сразу на въезде в город располагается местный зверинец. Там-то и случилась первая нелепость дня: прямо на глазах оторопевших зрителей из обезьяны произошел человек. Далее странные явления наблюдались все ближе и ближе к центру, как-то: - из районного отделения вывалило человек тридцать работников милиции и принялось приставать к перепуганным прохожим с просьбами их поберечь; - с близлежащего завода металлоконструкций высыпали все имевшие там место пролетарии, обмотанные изготовлявшимися на этом предприятии цепями, и принялись усердно эти цепи терять; - все триста работников облсовпрофа, находясь в данный момент на обеде в столовой, одновременно поперхнулись и прекратили есть, вспомнив, что они сегодня, да и вообще давно уже, не работали…

– К обкому! - скомандовал карлик.

В тот момент, когда Федина “семерка” добралась до центральной площади и подъехала к самому солидному в городе зданию из бетона и стекла, почти все его обитатели уже выстроились в очередь перед дверьми отдела кадров, зажав в руках бумажки примерно одинакового содержания: “Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с полной ненадобностью и желанием начать перестройку с себя”.

А в следующий момент, когда Марксик, Гомик и до смерти перетрусивший Федя, поднявшись по массивным ступеням, миновали стеклянные врата сего важного учреждения, памятник вождя пролетариата в его борьбе с человечеством, возвышающийся в центре площади, сделал шаг - от великого до смешного - и, рухнув с постамента, разлетелся на мельчайшие кусочки.

Человек в толстых роговых очках, не тронутый всеобщим психозом и не имеющий даже понятия о нем, вздрогнул, встал из-за стола и приблизился к окну. Но в полной мере осознать значимость происшедшего не успел, так как звук открываемой двери кабинета заставил его обернуться. На пороге стояла странная, если не сказать, невероятная троица.

– Вы - главный секретарь? - пискляво просипел Марксик.

– Первый, - поправил Первый.

– Прима, - нараспев присовокупил гномик.

– Вы кто такие? - опомнился Первый. - Выйдите из кабинета немедленно.

Троица не шелохнулась.

– Я сейчас милиционера вызову, - перешел он на фальцет и потянулся к телефону. Но тут Гномик, прищурившись, внимательно посмотрел на аппарат, и тот, вспыхнув голубым огнем, превратился в черный комок сплавившейся пластмассы. Первый отпрянул от стола и, схватив с него папку с золотым тиснением “На подпись”, побежал было к двери, но тут случилось невероятное: его шкаф с полными собраниями сочинений классиков - такой, казалось бы, родной, - качнувшись, высунул из-под себя ножку, выросшую до полуметра, и надставил ее Первому.

Первый, запнувшись, упал, но ухитрился резво вскочить и, не выпуская из рук папку, снова попытался бежать. Внезапно, вспыхнув тем же голубым и холодным, что и телефон, огнем, с белоснежной рубашки, оставив только угольный след, исчезли подтяжки, сгорели и пуговицы на брюках. Последние, естественно, спали, и Первый, запутавшись в материи, снова, но на этот раз грузно, рухнул на гкш. Бумаги из папки веером рассыпались по паркету.

Карлик спокойно сказал: - Запишите. Не забыть чтобы. Наказ. Приказ.

Первый, стоя на четвереньках, поспешно дотянулся до стола, схватил “Паркер” и приготовился писать на обороте какогото документа, бормоча: “Если народ требует, то завсегда, завсегда.

Народ, он завсегда требует…” - Пиши. Кардиоцентр. Майя Дашевская. Квартира в течение месяца. Не будет, пеняй на себя.

– Если народу квартира нужна, - бормотал Первый, вновь и вновь с ужасом поглядывая на высовывающуюся из под шкафа нелепую ножку, - так мы ее завсегда…

Но его уже не слушали. Троица вышла. Первый выждал с полминуты, потом осторожно высунул голову в коридор. Никого. Придерживая штаны, он кинулся в соседний кабинет, схватил телефон и, набирая номер милиции, глянул в окно.