Новым было и то, что писатель почти в равной мере черпал свои замыслы и из науки, и из легендарной народной памяти. Сказывался историзм метода, характерный для Ефремова-палеонтолога. Например, легенда о живой и мертвой воде. Что если в самом деле человечество в своей длинной истории случайно наталкивалось на чудодейственные природные стимуляторы? В рассказе «Атолл Факаофо» фигурирует редкая порода древесины, делающей воду целебной. Во «Встрече над Тускаророй» «живую воду» обнаруживают в глубоких впадинах океанского дна. В этом рассказе фантастическая гипотеза неотделима от образа подвижника-ученого XVIII в. Создать запоминающийся образ человека Ефремову-рассказчику удается не всегда (в фантастике он и не всегда нужен): ему важней сама мысль, что поиск неведомого и необыкновенного извечен для человека, ибо отвечает коренной человеческой природе.
Критика отмечала некоторое однообразие и суховатость Ефремовских персонажей. В «Рассказах» особенно чувствуется подчиненность изображения человека приключенческому сюжету и научно-фантастической идее. Тем не менее уже в «Рассказах» Ефремова заинтересовал облик романтиков новой формации, лишенных броских атрибутов традиционного героя приключенческой фантастики, обыкновенных людей, разгадывающих необыкновенное в природе. Наука не столько помогает преодолевать препятствия (что типично для романов Жюля Верна), сколько сама служит предметом поисков (как это характерно для Уэллса). При некоторой экзотичности фона (дань традиции Р.Хаггарда и Д.Конрада) автор дает самой необыкновенной гипотезе обыкновенное будничное обрамление. В отличие от довоенной советской фантастики действие в рассказах Ефремова чаще всего происходит в нашей стране. Романтический сюжет развертывается в реалистических бытовых обстоятельствах. Нередко в рассказ включались дневниковые записи какого-нибудь конкретного маршрута. (Ефремов руководил тремя палеонтологическими экспедициями в пустыню Гоби, путешествовал по Уралу, Сибири, Средней Азии).
«В первых рассказах, — вспоминал он в статье „На пути к ‚Туманности Андромеды’” — меня занимали только сами научные гипотезы, положенные в их основу, и динамика, действие, приключения… главный упор делался на необыкновенном в природе… Пожалуй, только в некоторых из них — как „Катти Сарк”, „Путями старых горняков” — я заинтересовался необыкновенным человеческим умением»[282] Е.Брандис и В.Дмитревский справедливо писали, что уже в ранних рассказах «акцент переносится с романтики приключений на романтику творческого труда… Обычную интригу вытесняет научный и логический анализ… приключенческий сюжет часто заменяется… приключениями мысли».[283] «Рассказы о необыкновенном» были переходной ступенью от фантастики научно-приключенческой и популяризаторской к более высокому типу фантастики — приключениям мысли.
Умение остро видеть мир и увлеченность суровой романтикой странствий воспитаны были в Ефремове богатым жизненным опытом: поход через Перекоп с авторотой 6-й армии («демобилизовался» в 1921г. в возрасте 14 лет), специализация в области палеонтологии под руководством академика П.П.Сушкина, затем увлечение морем (плавал на Каспии, на Дальнем Востоке, «между делом» получил диплом судоводителя) и, наконец, наука: многочисленные экспедиции и камеральные исследования, где Ефремов проявил себя ученым широкого профиля. Он — доктор биологических наук, палеонтолог и геолог, эрудированный, творчески мыслящий философ-историк. Прежде всего историк.
Разносторонние интересы и занятия научили Ефремова видеть единство мира в многообразии природы и целостность знания в развеетвлении наук. Все его творчество — «Рассказы о необыкновенном» (1944-1945), историческая дилогия «Великая дуга» («На краю Ойкумены», 1949 и «Путешествие Баурджеда», 1953), первая космическая повесть «Звездные корабли» (1947), социально-фантастический роман о коммунизме «Туманность Андромеды» (1957), «Cor Serpentis» («Сердце Змеи», 1950) научно-психологический и фантастико-приключенческий экспериментальный, по определению автора, роман «Лезвие бритвы» (1963), философско-фантастический роман «Час Быка» (1969) — единая цепь, в которой каждый этап — новая ступень научно-художественного освоения «реки времени» — так названа одна из глав «Туманности Андромеды». Но это также и тема всех крупных вещей писателя — тема времени как диалектического процесса — от зарождения жизни и разума до высочайших вершин, на которых разум переделывает породившую его природу и перестраивает самого себя.
В «Великой дуге» наука уже не часть экзотического фона, какой она еще предстает в рассказах, но инструмент реконструкции прошлого причем не только внешнего облика, но главным образом тех внутренних линий, которые связывают прошлое с настоящим и будущим. В «Туманности Андромеды» наука выступает, как решающая сила безостановочного совершенствования общества и главное направление творческой деятельности, а в «Сердце Змеи» и «Лезвии бритвы» — и как средство перестройки человека.
2
Ефремовым создана новая отрасль естествознания — тафономия, объединившая биологическую и геологическую стороны палеонтологии (фундаментальный труд Ефремова «Тафономия и геологическая летопись» в 1952г. отмечен был Государственной премией). Как ученый Ефремов применил диалектико-исторический метод для выявления взаимодействия живой и неживой природы. Как писатель он впервые продемонстрировал фантастический домысел, свободно распоряжающийся выводами многих иногда далеких друг от друга областей знания.
Большой интерес и острую полемику среди фантастов вызвала ефремовская концепция инопланетного разума и возможности посещения Земли пришельцами из космоса. Ефремов считает, что разум — продукт слишком редкого совпадения благоприятных условий, чтобы можно было ожидать близкого соседства разумных существ. Возрастающее число отрицательных данных неуклонно уменьшает, например, надежду на существование братьев по разуму в пределах Солнечной системы. На Марсе ни наземные наблюдения, ни фотографирование, с автоматических ракет, не подтвердили некогда зарисованной и даже заснятой (с Земли) геометрически правильной сети каналов. Не подтвердилась и гипотеза астрофизика И.Шкловского об искусственном происхождении спутников Марса.
Ефремов полагает, что братья по разуму отдалены от нас не межпланетными, а межзвездными расстояниями — несравненно более громадными. Время, необходимое для их преодоления, даже при субсветовых скоростях, сопоставимо с историей существования человечества, а это делает маловероятным визит пришельцев в обозримый период (впрочем, существуют и другие мнения).
Мы не говорим здесь о чисто фантастических (хотя и не невероятных) предположениях насчет возможности скоростей, превышающих световую. К ним Ефремов обратился позднее — в «Туманности Андромеды» и «Сердце Змеи». А пока что в «Звездных кораблях» он попытался преодолеть препятствие, не преступая нынешнего уровня знания. Писатель обыграл реальную находку — кость ящера, пробитую, возможно, пулей. В ту эпоху человека на Земле еще не было.
После исторического витка Юрия Гагарина подобного рода «доказательства» посещения Земли гостями из космоса посыпались как из рога изобилия. Общеизвестна гипотеза А.Казанцева, толкующая загадку тунгусского взрыва 1908г. как катастрофу инопланетного космического корабля. В фантастических рассказах и очерках Казанцева, примыкающих к Тунгусскому циклу,[284] фигурируют и другие аргументы подобного рода. Скажем, так называемое «зальцбургское чудо» — металлический параллелепипед, обработанный разумным существом. Он якобы был найден в геологических отложениях до антропогена, т.е. когда еще не было на Земле человека. Выяснилось, однако, что в музее города Зальцбурга о «чуде» никто никогда не слыхал! Писатель клюнул на обыкновенную «утку», пущенную французским научно-популярным журналом «Science et vie».
В древних геологических слоях одесских катакомб найдены были кости животных, тоже (как сперва, показалось), обработанные рукой разумного существа. Казанцев включил и этот «факт» в цепь своих «доказательств». Вскоре, однако, выяснилось, что обтачиванием костей занимались… моллюски. В Северной Африке среди наскальных изображений восьмитысячелетней давности археологи срисовали странную фигуру, облаченную в нечто напоминающее скафандр со шлемом. Надо же им было в шутку назвать ее марсианским богом! Казанцев присовокупил к своим аргументам и этого «марсианина». А чтобы было убедительней, задал Юрию Гагарину коварный вопрос: Похоже на космический скафандр? — Похоже… (очерк «Шлем и тыква»). А на «скафандр» между тем претендуют этнографы: уж очень он напоминает ритуальное облачение. А «шлем»-маску в древности часто делали именно из тыквы…
