крепления ворот.
Мы с Андреем снова остались одни.
Уборка на развалинах жизни
Артём не вернулся к ужину. Ночевать он тоже не приехал, и от этого было так тоскливо. Мне даже показалось, что меня бросили не в тот раз, когда я стояла у закрытой двери, а сейчас.
Удивительно, но звонил Вадик. Трезвонил так активно, как после нашего знакомства. Я не брала и не отвечала. Поставила телефон на беззвучный режим и возилась с Андрюшкой. Надоел.
Хочет разводиться, пусть разводится. Сегодня об этом не было сил ни думать, ни разговаривать. Рушу всё потом. Да и что тут решать? С Клюевым всё понятно. У него другая есть, мы ему без надобности.
Мне не было жалко неудавшегося брака. А вот себя было жалко ужасно. Неужели я такая никчёмная, что не заслуживаю любви? Неужели я никому не могу понравиться. Неужели так и буду всю жизнь скитаться с сыном по углам?
Последнее было очень обидным, но по-настоящему ранило не это. Я никак не могла избавиться от воспоминаний об Артёме. Мне казалось, что он где-то рядом. Смотрит на меня с немым укором, осуждает.
Всю ночь я ворочалась с боку на бок. Уснула, когда за окном стало светлеть. Но и тут мне не повезло. Приснился Артём, который смотрел на меня зло. Спрашивал, – ну и где твоя любящая семья?
Проснулась разбитой и без малейшей надежды на примирение.
Сын хорошо себя чувствовал. Я нашла в коробках, привезённых Вадиком, осеннюю одежду. Укутала Андрюшку и отвезла в садик. Он был счастлив снова встретиться с детьми.
А я села в машину и вернулась в домик для гостей. Сил совершенно не было. Не хотелось ни есть, ни работать. К тому же, сев за ноутбук, я поняла, что глаза заливают набегающие слёзы и захлопнула его не выключая.
Спустилась на первый этаж, нашла тряпки, вёдра и чистящие средства. Натянула перчатки. Поставила в наушниках песни любимой группы и начала драить кухню.
Сначала мыла кафель фартука возле плиты. Тёрла каждую капельку, высыхала досуха. Иногда прерывалась, чтобы сесть на диван, упереть руки в колени и реветь. Тихо роняя слёзы прямо на ковёр.
Потом снова вставала и шла к столу, чтобы хорошенечко его оттереть. Потом возвращалась к дивану и плакала. Так и переходила от одного предмета мебели к другому.
Постепенно периоды уборки становились длиннее, а рыданий – короче. Яростное отчаянье сменилось сначала острой болью потери. А потом в груди стало щемяще ныть от всепоглощающего ощущения горя.
Когда я приступила к мытью полов, чувствовала себя такой несчастной, что готова была просто лечь на плитку и перестать двигаться. Потому что зачем? Какой в этом смысл?
Но я не сдавалась: тёрла и тёрла пол с таким упорством, словно соскребала пятна со своей израненной души. Помогало плохо, но боль притуплялась, становилась глухой.
Заползла глубоко под кухонный стол и, двигаясь на коленках назад, мыла кафель. В какой-то момент я развернулась в сторону плиты и увидела ноги. Мужские. В чёрных брюках и таких же носках.
Я резко выпрямилась и со всего размаха приложилась головой об стол. Зашипела от боли и присела снова. Нога проскользнула по мокрой плитке, и теперь я ударилась локтем.
Тихо ругаясь себе под нос, я попробовала встать, но меня схватили за ногу и потащили наружу. Я рефлекторно схватилась за ножку стола и дальше мы поехали вместе.
Наконец я оказалась снаружи. Зуев с непонятным выражением лица подхватил меня под мышки и усадил на диван. Вытащил наушники и сказал охрипшим голосом.
– У тебя телефон не работает. Ты снова нас всех испугала.
Распаковка
Не успела я подумать, о загадочных личностях, которые беспокоились за моё здоровье, как Артём набрал номер телефона и, стараясь бороться с улыбкой, сообщил.
– Свет, всё с ней нормально. Мыла полы с наушниками… Не знаю, может авиа режим включила, не уточнял. Но сейчас жива и здорова, можешь не сомневаться… Да… Всё в порядке. Она тебе потом позвонит. Завтра.
Зуев нажал отбой, поставил стул прямо передо мной и уселся. Уставился своими голубыми глазами. Я застыла.
– Как ты тут, Лер?
Зуев смотрел насторожённо. Было ощущение, что он готовится меня поймать, если побегу. А куда? Мне деваться теперь некуда. Даже к маме некуда.
– Нормально.
Он кивнул, внимательно меня рассматривая. Зачем ему разговоры со мной? Всё же уже понятно. Я не гожусь. Моя семья не годится.
И от этого больно!
Слёзы навернулись на глаза, но я постаралась скрыть их. Отвернула голову. Моргнула несколько раз. Закусила губу и обняла себя руками.
– Что делала?
Я взглянула на Зуева, как на умалишённого. Протянула руки в перчатках – повела в сторону ведра и ряда флакончиков с моющими составами.
– Убиралась. – Зуев улыбнулся, и стало ещё обиднее. Захотелось поругаться с ним и закончить разговор. – Я талантливая, это тоже умею. Может тебе понравится, и ты захочешь нанять меня поломойкой?
Артём хмыкнул. Кивнул с лукавой улыбкой.
– Захочу. Только не того, о чём ты думаешь. Но, раз уж мы заговорили о перспективах, хочу приобщить тебя к одному занятию. Не уборка, но похоже. Сможешь мне помочь?
Теперь я смотрела на Зуева удивлённо. Почему-то этот странный вопрос оборвал поток эмоций. Стало всё равно. К чему всё это? Чего он хочет?
– Что надо делать и когда? – уточнила я осторожно. Желания в чём-то участвовать не было совершенно, но и ругаться желание пропало.
– Надо сходить со мной в основной дом и помочь распаковать вещи.
– Ты купил новую мебель? – удивилась я. – Решил переезжать?
Улыбка Зуева погасла.
– Это пока неточно, но надеюсь, что вопрос решится в ближайшее время. Так поможешь? – Я равнодушно пожала плечами. Сил страдать уже не осталось. Артём воспринял это, как согласие. С энтузиазмом. – Тогда одевайся теплее и пойдём вместе. Мне ещё кое-что надо захватить из кладовки.
– Чистящее понадобится? – кивнула я в сторону флаконов на полу.
– Нет. И перчатки снимай, они тоже не нужны. Только поторопись.
Артём помог мне подняться. Я собрала чистящее и отнесла в кладовку. Вымыла руки, а когда вышла в коридор, Зуев уже ждал меня с упакованным в крафтовую бумагу свёртком, похожим на огромную тонкую коробку.
Шли молча. Артём открывал передо мной двери, пропускал вперёд. Я безвольно шлёпала за ним. Старалась не смотреть на Зуева. Да и не попадаться ему на глаза тоже. Что он там надумал после нашего разговора?
Надо было спросить, но провоцировать не хотелось. Я
