от земли, то, по крайней мере, достаточно высоко, несколько выше уровня сердца, к тому же ситуация чуть позже стала вовсе уж не сладкой, и я даже не говорю о хозяйственных хлопотах по дому, и при всем при этом вдруг я стал прилично учиться; по нескольку часов в день, как в вату, ничего не слыша вокруг себя, я зарывался в учебники и свои незамысловатые тетради; в школе, в глазах Аллы Георгиевны и других учителей я был, как ясное солнышко, светился, излучал и так далее, они разводили руками, неловко даже задевая руками это свечение, но это мне, мешая, в итоге не помешало, и я вполне прилично закончил учебный год. Чудо.)
Как странно прозвучали слова Региши: «Я найду себе новый пустой дом, а потом его снова отремонтируют. И так — долго».
26
Я, конечно, побаивался, но, в общем-то, зря — вечер, пушкинский, (плюс аэробное диско) прошел отлично, ну, очень и очень неплохо, по крайней мере. Само собой, Нина и Пирожок меня никоим образом не подвели. Нинуля, по сути дела, выступила как лектор: она сама рассказала о Пушкине широко открытым ртам и глазкам моего класса. Она говорила так горячо и просто, что Юлик Саркисян пересел через два ряда вперед на свободное место и смотрел на нее так, будто сама она была из девятнадцатого века и жила на Миллионной или Морской улицах. Даже у меня, неуча, было впечатление, что она — молодая красивая дама если уж не девятнадцатого, то по крайней мере начала двадцатого века. Иногда я встречался глазами с сияющими глазами нашей милой Аллы Георгиевны, и она мне радостно кивала. Я — так уж вышло — палец о палец не ударил для того, чтобы создать такой чудесный вечер, просто поговорил с ребятами и все, но она, умница с математическим складом ума, прекрасно понимала, как важен результат нашего мероприятия, и, само собой, дело не сводилось к тому, что я и должен был рассказывать об Александре Сергеевиче, а прежде всего к тому, что должен был этот рассказ организовать, — так и вышло, а то, что рассказывал о великом поэте не я, а какая-то милая девочка, так это было просто замечательно, восхитительно, как теплый ласковый дождик в мае месяце, даже если он и переходил в дождь сугубо грозовой: все равно (и именно) чудесно!
Конечно, когда Нинуля кончила, это были не аплодисменты, а какой-то шквал, хоть паруса убирай. Юлик Саркисян качал головой из стороны в сторону, я это понял так: надо же, девочка, можно сказать, действительно брела однажды по Мойке и встретила Александра Сергеевича, несколько рассеянного и задумчивого в тот вечер, она его робко окликнула, извинилась, сказала, кто она, он смущенно коснулся ее ладони, они, стоя возле моста через Мойку, немного поговорили и потом расстались и пошли каждый в свою сторону, он по Мойке, домой, она по Невскому, к приятельнице, обоим стало как-то легче на душе, светлее, он даже начал легко размахивать своей тросточкой… и вот эта девочка, думали мы с Юликом, живет здесь же, рядом, в моем доме.
Какие разговоры — конец вечера, собственно «диско», прошел очень горячо и убедительно. Пирожок, Ванечка, принес не только свой кассетник с отменными записями, но и гитару и поиграл немного, все прямо визжали от восторга, тем более знали после той знаменитой радиопередачи, что этот вот Ваня — замечательный гитарист и, между прочим, композитор. И когда Нина (в процессе его игры) несколько раз его поправляла, никого это не смущало, Ванечка не становился в глазах моего класса меньше, потому что ей было все можно.
В конце вечера (все не хотели расходиться) Алла Георгиевна кое-как всех утихомирила и как-то — я бы сказал, даже излишне официально, — стала меня благодарить (честно говоря, мне было стыдно). Я стал бормотать, что ничего особенного не сделал, просто попросил своих ребят мне помочь, а она сказала, что это все ерунда и она, Аллушка, считает, что дело вовсе не в организаторских способностях, а в том, что я такой человек, такой человек, раз у меня такие друзья, такие, как Нина и Ваня, и это замечательно, что все организовалось само собой и, видно, класс что-то такое математически ощущал, если все-таки поручил это дело мне, «высчитал» меня. Она кое-как овладела классом и заодно рассказала о Ньютоновом яблоке, которое, как известно, в силу небольшой ширины кроны (ее диаметра) дерева падает недалеко не только от яблоньки, но и от другого яблока, падавшего параллельным курсом, — она умудрилась рассказать о Митяе, которого и так знал каждый. Она сказала, что после восьмого класса он, блестящий математик и физик, выбрал ПТУ, какая-то часть класса охнула, какая-то зааплодировала и заорала, а наша маленькая Галочка пискнула, зачем, мол, он это сделал, точнее, сделает, ведь он — гений.
— Он хочет все уметь делать своими руками, — нежно сказала Аллушка, нежно, но и строго. — А главное, — добавила она, — его товарищи по ПТУ поймут, если не понимали, как это важно, уметь все толково делать и уметь овладеть толковой профессией, — всем нужны именно толковые люди, а вовсе не такие, которые пошли в ПТУ потому, что неважно учились в школе.
По-моему, наша милая Аллушка была счастлива.
…Через несколько дней от мамы Риты пришло письмо. Более или менее коротенькое: она была занята выше головы, полно работы.
«Дорогие мои, — писала она. — Письмо коротенькое, я — в работе. Я по вас очень скучаю, по всем троим, так как вас — трое, это немало. По кому больше? Любой из вас может дать любой ответ и не ошибется. Только люблю я вас по-разному, а скучаю одинаково. Я клуша, курица-наседка, цыплята мои! Единственное, главное, о чем я стала думать, когда самолет вышел на курс, это о том, чтобы вы были здоровы и сыты. Моя работа очень даже не оставляла меня в те минуты и тем более теперь не оставляет, когда я, как это говорится, вкалываю на всю катушку. Работа и вы вполне сосуществуют в душе и мозгу вашей клуши-наседки, но сосуществуют сложно — я разрываюсь на части, а в разлуке с вами — куда больше и острее. Ради вашей глупой курицы хотя бы будьте здоровы и сыты. Ваше дело это обещать, а мое — поменьше разрываться.
Митенька! Конечно, со временем я умом поняла твой выбор, ПТУ, но чего-то я не до конца чувствую это душой, наверное, я не
