98
См. о метафорах-копулах у И. Бродского: Полухина В., Пярли Ю. Словарь тропов Бродского (на материале сборника «Часть речи»). Тарту, 1995. С. 15. В частности, здесь отмечается, что метафора Бродского основана «не только на скрытом или очевидном сходстве описываемых предметов и явлений или даже на предполагаемой аналогии между ними, но и на произвольном приписывании действий и признаков одного объекта другому, а также на допускаемом тождестве между разноплановыми денотативными сферами» (Полухина В., Пярли Ю. Указ. соч. С. 11). В цикле «Часть речи» метафоры-копулы чаще всего встречаются в грамматически осложненном виде: «Настоящий конец войны — это на тонкой спинке / венского стула платье одной блондинки…» (№ 9);«…сумма мелких слагаемых при перемене мест / неузнаваемее нуля» (№ 14).
99
Ен Л.Ч. «Конец прекрасной эпохи». Творчество Иосифа Бродского: Традиции модернизма и постмодернистская перспектива. СПб., 2004. С. 80–81.
100
Бродский И. Меньше единицы. Избранные эссе. М., 1999. С. 32.
101
К «моллюску» можно прибавить образы «морены», «ледника» и косвенно другие «водные» образы. Указанный мотив — элемент петербургского мифа Бродского. Еще до эмиграции в 1972 году в его поэзии появляется специфический петербургский сюжет о том, что однажды волна погребет под собой все созданное человеком: «Когда-нибудь оно, а не — увы — / мы, захлестнет решетку променада / и двинется под возгласы «не надо», / вздымая гребни выше головы, / туда, где ты пила свое вино, / спала в саду, просушивала блузку, / — круша столы, грядущему моллюску / готовя дно» (1971) (II, 416). Этот сюжет, готовящий к концу цивилизации, — постоянный элемент петербургского мифа (см. об этом подробно Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы. СПб., 2003). Отсюда постоянные моллюски и морские обитатели в дальнейшем творчестве — «Колыбельная Трескового мыса» (1975), «Новый Жюль Верн» (1976), «Часть речи» (1975–1976), «Шведская музыка» (1978), «Стихи о зимней кампании 1980 года» (1980) и т. д. Однако все-таки можно выделить некоторое различие между русским и американским вариантами этого сюжета. В первом случае собственно сюжет гибели цивилизации находится в сильной позиции, во втором случае — ситуация безадресности, которая предшествовала гибели (в сильной позиции стоят строки: «оттиском «доброй ночи» уст / не имевших сказать кому»). Соответственно и гибнущая цивилизация предстает личной — это гибель не макро-, но микрокосма. О петербургском мифе у Бродского см. монографию Kononen M. «Four Ways of Writing the City»: St. Petersburg-Leningrad as a Metaphor in the Poetry of Joseph Brodsky // Slavica Helsingiesia 23, Helsinki, 2003.
102
Бродский И. Указ. соч. С. 76.
103
Я нарочно пишу «средиземное море» с маленькой буквы. В цикле это сочетание пишется с заглавной лишь потому, что начинает предложение. Как представляется, «средиземное море» там употреблено в буквальном значении внутренней формы слова: «море посреди земли». Так можно обозначить любое разделяющее водное пространство.
104
См. об этом Ранчин А. «Я родился и вырос в балтийских болотах, подле…»: поэзия Иосифа Бродского и «Медный всадник» А. Пушкина // Ранчин А «На пиру Мнемозины». Интертексты Иосифа Бродского. М., 2001. С. 256–285.
105
Трактовка В. Полухиной «серебристой пули» как самолета, уносящего «в июле» парочку «на Юг» здесь вполне актуальна.
106
Такую трактовку образа «свечи» в сборнике И. Бродского «Часть речи» предлагает М.А. Кашина (Кашина М.А. «Вещный мир» И. Бродского (на материале сборника «Часть речи»: к вопросу о языковом мире поэта). Автореферат на соиск… канд. филол. наук. Череповец. 2000. С. 13).
107
Бродский И. Меньше единицы. Избранные эссе. М., 1999. С. 7.
108
Бродский И. Большая книга интервью. М., 2000. С. 138.
109
Баткин Л. Указ. соч. С. 242.
110
Ранчин А. Очерк о поэтике Бродского. // Он же. На пиру Мнемозины. Интертексты Иосифа Бродского. М., 2001. С. 37.
111
Polukhina V. Joseph Brodsky: A Poet for Our Time. Cambridge; New York; Port Chester; Melbourne; Sydney, 1989. P. 169–181.
112
Ср. высказывание И. Бродского в разговоре с Соломоном Волковым:»… Окраина — это начало мира, а не его конец. Это конец привычного мира, но это начало непривычного мира, который, конечно, гораздо больше, огромней, да? И идея была в принципе такая: уходя на окраину, ты отдаляешься от всего на свете и выходишь в настоящий мир» (Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М., 2000. С. 22).
113
Сочинения Иосифа Бродского. Т.6. СПб., 2000. С. 55.
114
Там же.
115
Ср. с известными высказываниями И. Бродского о поэте как «орудии языка» и о «диктате языка» как основном механизме творчества. Впервые, если судить по сборнику интервью с поэтом, эти идеи были сформулированы в 1978 году: «Единственная заслуга писателя — это понять те закономерности, которые находятся в языке. Писатель пишет под диктовку гармонии языка как такового. То, что мы называем голосом музы, на самом деле — диктат языка… Писатель — орудие языка» (Бродский И. Большая книга интервью. М., 2000. С. 54). Эти идеи, которые можно назвать хрестоматийными для творчества Бродского, формируются именно в период и в процессе создания цикла «Часть речи». «Диктат языка» здесь остался непроговоренным напрямую, однако именно в этот период в поэзии Бродского формируется преставление о языке как о самостоятельной активной онтологической силе. См. об этом подробнее Козлов В. Непереводимые годы Бродского. Две страны и два языка в поэзии и прозе И. Бродского 1972–1977 годов / Вопросы литературы. 2005, № 3. С. 155–186.
116
Ср. в 1994 году в эссе, посвященном стихотворениям Томаса Гарди, Иосиф Бродский пишет: «…Кто-то (скорее всего, это был я) когда-то сказал, язык — это первый эшелон информации о себе, которое выдает неодушевленное одушевленному. Или, если выразиться точнее, язык — это разбавленный аспект материи» (Сочинения Иосифа Бродского. Т.У1. СПб., 2000. С. 316). Безусловно, нужно учитывать, что к 90-м годам взгляды Бродского на язык оформились в целостную концепцию, тогда как в 1975–1976 годах они только начинали приходить к своему «хрестоматийному» виду. В данном случае речь идет как раз о первом поэтическом варианте одного из основных эстетико-философских тезисов Бродского.
117
Бродский И. Путеводитель по переименованному городу // Бродский И. Меньше единицы. Избранные эссе. М., 1999. С. 73, 75.
118
Тема продолжается и после цикла «Часть речи». Так, в стихотворении «Пятая годовщина» (1977), посвященном пятилетию своего отъезда с родины, Бродский весь образный ряд воспроизводимой по памяти родины строит на сломе логики, согласно которой одно следует из другого: «Уйдя из точки «А», там поезд на равнине / стремится в точку «Б». Которой нет в помине. // Начала и концы там жизнь от взора прячет»; «Там говорят «свои» в дверях с усмешкой скверной»; «Там украшают флаг, обнявшись, серп и молот. / Но в стенку гвоздь не вбит и огород не полот» (III, 147–149).
119
Бродский И. Меньше единицы. Избранные эссе. М., 1999. С. 31.
120
Бродский И. Большая книга интервью. С. 251.
121
Баткин Л. Указ. соч. С. 38–39.
122
Дэвид Бетеа, ученый-славист, писал: «Бродский страстно верил в онтологическое первенство языка как единственной вещи в человеческом универсуме, которая сопричастна божественному глаголу» (Бетеа Д. «To my Daughter» (1994) // Как работает стихотворение Бродского. М., 2002. С. 231).
123
Отчетливо это положение своей философской эстетики И. Бродский сформулирует позже. См., например, эссе «С любовью к неодушевленному» (1994), которое посвящено поэзии Томаса Гарди. Однако идея эта впервые разработана Бродским именно в поэзии.
124
См. работы, в которых о нем упоминается: Лотман Ю., Лотман М. Между вещью и пустотой. Из наблюдений над поэтикой сборника Иосифа Бродского «Урания» // Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии. СПб., 1990; Усовик Е.Г. Семантический парадокс как основа метафизики Бродского // Поэтика Иосифа Бродского. Сборник научных трудов, Тверь, 2003.
125
В то же время обращает на себя внимание определение «счастливый». Уместно провести параллель с первым стихотворением: «Крикни сейчас «замри» — я бы тотчас замер, / как этот город сделал от счастья в детстве». С точки зрения «вечного города» застывание во времени приносит счастье.
