Когда фермер умер вскоре после седьмой годовщины их свадьбы, Милдред погрузилась в глубочайший траур, объявив, что до конца жизни останется вдовой, но потом, с поспешностью, шокировавшей даже тех, кто ее хорошо знал, снова вышла замуж. К счастью, ее второй муж, Уэйд Блэкетт, оказался для семьи вполне приемлем. Младший сын в известной семье из Сент-Луи к моменту встречи с Милдред он был уже блестящим хирургом в Цинциннати. После свадьбы они переехали в Веллетрию, один из самых престижных пригородов Цинциннати, и когда Уэйд официально усыновил обоих детей Милдред, ее история, казалось, вполне соответствовала счастливому концу романтических сочинений, множество из которых она прочитала. На этот раз семейный вердикт сводился к тому, что после неудачного начала Милдред распорядилась собою лучше, чем кто-либо мог ожидать.
Дети были малы, но ужасно застенчивы. Сама же Милдред была весьма говорлива, и, вне всякого сомнения, в ее доме трудно было произнести хоть слово поперек. У Эмили здоровье было крепкое, и как все женщины Ван Зэйлов, она была наделена педагогическим даром, Корнелиус же был хрупким ребенком, страдал астмой и не проявлял большого интереса к урокам. Мне всегда было его жаль. Он был таким милым мальчиком с золотистыми кудрями и огромными серьезными серыми глазами — во всяком случае, до нашей с Полом свадьбы в 1912 году. Теперь Корнелиусу было четырнадцать лет, но ни я, ни Пол не виделись с ним после нашего возвращения из Европы в 1919 году. Ездить в Цинциннати из Нью-Йорка было неудобно, к тому же Пол был всегда очень занят. Мы приглашали Блэкеттов в Нью-Йорк, но Уэйд был слишком связан графиком операций, и каждый раз, когда ему удавалось выкроить время, он ездил к своей вдовствующей матери в Сент-Луи.
Когда стало ясно, что Пол не вернется из Европы раньше конца ноября, Милдред пригласила меня в Цинциннати на День благодарения, и теперь я наконец-то получила возможность с удовольствием сообщить ей, что он вернулся в Нью-Йорк и что мне приходится отказаться от ее приглашения. Следуя инструкции Пола, я пригласила ее в Нью-Йорк, и хотя ожидала ответа по почте, Милдред, как обычно, предпочла спектакль междугородного телефонного разговора. Телефонная связь теперь намного улучшилась — меня даже с Филадельфией соединили как-то за шесть секунд — но в противоположность Милдред я находила этот электронный способ общения слишком холодным, и предпочитала водить пером по бумаге.
Оказалось, что у Блэкеттов не было никакой возможности отлучиться из Цинциннати.
— Какая-то ужасная операция, дорогая, накануне Дня благодарения, такая бессмысленная, и варварская… — Милдред, с ее чисто бэконхиллским акцентом, всегда изъяснялась словно фразами из дневников королевы Виктории. — Сильвия, чтобы снова встретиться с вами на этой земле, нужна целая вечность!
— Да разве это трудно, Милдред? Может быть, на Новый Год? Пол очень хочет поговорить с Корнелиусом.
Милдред выдержала паузу.
— Милдред?
— Да, я по-прежнему здесь, дорогая; как это мило со стороны Пола! Надеюсь, что его не мучает сознание ужасной семейной обязанности, поскольку Корнелиус его единственный племянник. Разумеется, Корнелиусу тоже хочется повидаться с Полом, но его здоровье по-прежнему оставляет желать лучшего. Бедный мальчик… И я действительно не думаю, чтобы он мог теперь приехать погостить у вас в Нью-Йорке. Может быть, в будущем году…
Когда я передала содержание этого разговора Полу, он прокомментировал его раздраженно:
— Милдред поступает необдуманно. Если она не хочет, чтобы я потерял интерес к ее мальчику, ей не следует пытаться препятствовать его встрече со мной.
— Но, Пол, — с удивлением проговорила я, — почему бы Милдред препятствовать встрече Корнелиуса с вами?
— Надеюсь, вы не считаете, тот факт, что мы годами не виделись с Блэкеттами, чистой случайностью?
— Но мы же постоянно обмениваемся приглашениями… и Милдред любит вас, Пол!
— Разумеется, но любая мать стремится защитить своего невинного мальчика от богатого, порочного дяди в этом богатейшем в мире порочном городе.
— О, Господи! — воскликнула я с удивлением, смешанным с раздражением. — И что же, по-вашему, Милдред намерена с ним делать?
— Отдать ему мои деньги, разумеется. Все эти миллионы! Могу себе представить, как Милдред ползает на коленях в церкви каждую субботу, молясь об этом!
Я внезапно поняла не только то, что он говорил это серьезно, но и что он, вероятно, был прав. Милдред была дочерью епископального священника, несомненно воспитавшего ее в духе традиционных христианских взглядов на большое богатство, по матери же она была Ван Зэйл, достаточно аристократичной, чтобы осудить быстро накопленные богатства как «неправедные». Пол не унаследовал свои деньги, а сделал их сам, и Милдред, возможно считавшую «старые деньги» приемлемыми, вполне могло угнетать зловоние его нового богатства. Поразмыслив над всем этим, я с любопытством спросила Пола:
— Но вы действительно собираетесь сделать Корнелиуса своим наследником?
У Пола было так много людей, которым он покровительствовал, и я часто думала, что он скорей отдаст свои деньги какому-нибудь Брюсу Клейтону, нежели неизвестному юнцу, который по чистой случайности оказался его единственным наследником мужского пола. Разумеется, «старые деньги» должны будут остаться в семье, но у меня было такое чувство, что Пол решит — «новизна» его денег дает ему право распоряжаться ими исключительно по собственному усмотрению.
— Я еще пока не думал ничего о своем будущем завещании, — снова заговорил Пол. — Действующее же сейчас завещание предусматривает раздел денег между многими людьми — здравое решение, но далекое от идеи предпринимательства. Деньги — это власть. Их раздел может сделать кого-то счастливее, но при этом власть денег рассеивается, и таким образом то, что я могу отдать одной рукой, я фактически отбираю другой. С точки зрения власти, могло бы представлять больший интерес оставить все одному человеку, но вы можете быть совершенно уверены: я никогда не оставлю никому больше пяти миллионов долларов, пока не буду убежден в том, что он сможет их правильно использовать. Как видите, Милдред меня недооценивает. Я вовсе не хочу разорить ее мальчика. Я потратил много времени и сил, чтобы сделать свои деньги, и не намерен взвалить их на кого-то, кто немедленно сломается, как веточка под грузом. Я не имею ни малейшего понятия о том, хрупкая ли веточка этот Корнелиус, или же могучий ствол красного дерева, но хотел бы выяснить это, если, конечно, Милдред предоставит мне такую возможность, но должен сказать, что такое начало выглядит все более неприемлемым…
