Покосившись сначала на валявшийся в кювете плащ, потом на него, штабист с деликатной настойчивостью предложил поднять капот и все-таки посмотреть, почему не заводится мотор. Герхард понял – тот не отстанет, а еще понял, истерично хихикнув, что просто не в состоянии сейчас вести машину; кажется, он забыл, как это делается. Офицер с искренним радушием предложил ему место в кабине своего грузовика. Один из солдат сел за руль «майбаха», и они тронулись в путь.
Штабист оказался словоохотливым. «Поддерживая» беседу, Герхард всю дорогу кивал и вежливо улыбался. «Вот если бы рядом был Хельмут…» – думал он. Как же ему не хватало сейчас надежных медвежьих объятий друга, его понимания и вдумчивого, внимательного взгляда. Он бы утешил его, позволив выплакать свое горе у него на плече. Но это было уже невозможно! Хельмут погиб в Польше, еще в 39-ом. Его мать писала. Нелепая, случайная смерть. Шальная пуля, срикошетив, попала в голову.
Герхард так и не съездил на могилу друга, несмотря на все даваемые себе обещания. Иначе пришлось бы принять его смерть, признать, что того больше нет. А он пока не простил ему своей обиды. Потому что так и не понял, почему Хельмут так глупо, так невозможно глупо подставился под какую-то там шальную пулю. В каком-то там богом забытом Кракове…
Армейский офицер до конца остался предупредительным. Сделав приличный крюк, довез его до самого дома, семейного особняка Эгернов в Вильмерсдорфе. С пожеланием удачи вручил ключи от машины, отсалютовав, прищелкнул каблуками. В ответ, лишь кивнув на прощание, Герхард стал подниматься по ступенькам.
Последнее время он жил в доме один. Отец «болел», как он выражался, и не покидал поместья. Баронесса, не забывая о долге добропорядочной жены, находилась при муже. Но это были всего лишь отговорки. На самом деле родители просто не любили столичную толкотню и глубоко презирали фюрера, чтобы выносить его присутствие слишком долго.
Дверь сразу же открылась, наверное, слуга увидел его в окно. Не ответив на приветствие, он бросил ему фуражку, перчатки и прошел к себе. Не раздеваясь, упал на кровать. Немного полежал, уткнувшись лицом в подушку, перевернулся на спину и заложил руки за голову. Так думалось лучше.
Он ненавидел Рождество. Потому что, чем ближе был праздник, тем у Генриха сильнее портилось настроение, а его обычно тонкая ироничность в обращении с Герхардом превращалась в ядовитый сарказм, он становился раздражительным и злым. А потом просто исчезал. Да, Герхард люто ненавидел Рождество потому, что без всяких объяснений Генрих оставлял его одного. На неделю, на две или больше. И думать – вернется ли он или ушел навсегда, было мучительно. И страшно. И ожидание становилось пыткой. Он ссорился с отцом. Закатывал матери истерики. Или, напиваясь до бесчувствия, валялся целыми днями в постели, чтобы не гадать, где сейчас Генрих и кого дарит своим вниманием.
И только то Рождество, единственное, было особенным…
Долгожданные рождественские каникулы обрадовали всех, кроме него. Одноклассники, весело гомоня, разъезжались по домам. Кто ехал к себе, кто в гости к другу, но мало кто хотел остаться на все праздники в опустевшей школе. За ним тоже прислали машину, но Герхард отправил ее обратно, передав с шофером для баронессы письмо с выдуманной причиной, объясняющей его задержку, чтобы мать не вздумала примчаться сюда и сорвать его планы. Он наконец-то решился получить желаемое.
Прошел уже год. На втором курсе отношение к нему резко изменилось. Или дело было в покровительстве Генриха, или он сам изменился, повзрослев. А может, причина была в его целеустремленности. Давно и тайно влюбленный в своего учителя, он просто перестал обращать внимание на всякие досадные мелочи.
Его перестали дразнить «принцессой Софи». Теперь он находил у себя под подушкой открытки с приглашениями на свидание. Получив такую впервые, очень удивился. Сосед по койке тоже удивился, что он до сих пор не в курсе. Объяснил, что так принято, если хочешь найти себе пару, оставлять подобного рода послания.
Как правило, старшие мальчики опекали младших, это поощрялось администрацией школы. Так было легче и в учебе, и на тренировках, а насколько далеко заходили отношения учеников в их личное время или по ночам – это никого не волновало. Все знали – шалости закончатся, как только их выпустят в большую жизнь.
– И что мне с этим делать? Если я не хочу встречаться с этим парнем?! – разглядывая открытку, спросил он с тревогой.
– Ничего, – ответил сосед, – просто выброси в урну, и все!
– И все?! – Герхард не был уверен, что понял правильно.
– Добровольность, понял? – улыбнулся сосед и добавил: – Неписаный закон нашей Alma mater!
С тех пор Герхард выбрасывал послания, не читая.
К вечеру в школе не осталось никого, кроме сторожей. Устроившись на верхней ступеньке лестницы, с которой хорошо был виден коридор и дверь в комнату учителя, он остался ждать его возвращения. Времени прошло достаточно, задремав, он чуть было не проворонил его появление.
Генрих размашисто шагал по коридору, мурлыча что-то себе под нос. И черная, нараспашку, барская шуба, отороченная серебристой лисой, подметала за ним пол. Он бросился следом, но возле захлопнувшейся за учителем двери решимость вдруг покинула Герхарда. Он испугался оказаться отвергнутым. Его гордость, самолюбие… Нет, он бы не вынес такого – крушения всех своих надежд.
– Что, так и будешь стоять с протянутой рукой? – послышалось из-за двери.
Вздрогнув, он покраснел, словно его застали за чем-то постыдным.
– Входи! – пригласили его.
Нервно пригладив волосы, Герхард одернул френч, глубоко вздохнул и толкнул дверь.
– Ты? – вроде бы удивился Генрих. Бросил шубу на кресло у камина. Прошел к письменному столу, налил себе из хрустального графина немного коньяка. Присев на угол стола, прежде чем сделать глоток, покачал в пузатой рюмке темно-золотистую жидкость, потом, внимательно оглядев его с ног до головы, спросил:
– Разве ты не поехал домой?
– Да, поехал! – кивнул Герхард. – То есть нет! Я хотел с вами поговорить, но вас нигде не было, а мне очень нужно… Я отложил отъезд! – заторопился он с объяснениями.
– И что же тебе было так нужно от меня? – в глазах Генриха заискрились смешинки.
Герхард почувствовал, что краснеет.
– Я хотел пригласить вас на Рождество к нам в имение! Как своего друга! – выпалил он ломающимся от волнения голосом.
– Что я вижу? Ты наконец-то набрался храбрости залезть ко мне в постель! – усмехнулся Генрих. Отставил коньяк в сторону и привлек его к себе. Обнял за талию, словно в танго, откинул назад. – Зачем же ехать так далеко? Мы можем заняться этим прямо сейчас! Здесь! – вернул его в горизонтальное положение и неуловимо-быстрым движением вытряхнул из школьного френча. – Разве ты пришел не за этим?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
