Машина приближалась к зданию Киевского вокзала. Путешественники не сразу поняли, что с этим зданием не так. То, что оно почти все разрушено, было очевидно, но что-то в виде этих разрушений очень сильно бросалось в глаза своей неуместностью.
— Да это же самолет! — воскликнул Варяг.
Он оказался прав. Огромный пассажирский лайнер упал когда-то, врезавшись прямо в здание вокзала. Теперь над руинами высился гигантский хвост самолета, и всюду валялись его обгоревшие обломки, среди руин виднелись кресла, куски фюзеляжа с дырами иллюминаторов и покореженная турбина.
— Почему он упал? — спросил Вячеслав.
— А кто его знает. Может, сбили. Может, электромагнитным импульсом приборы из строя вывело. — Яхонтов пожал плечами. Он внимательно посмотрел на вертикальное хвостовое перо, на котором еще можно было различить фрагменты какой-то эмблемы. — Авиакомпания, кажется, не наша.
— Да какая теперь разница, — угрюмо пробормотал ведущий машину Андрей.
— Слушайте, мужики. — Яхонтов обратился к космонавтам. — Вечереет уже. Может, расскажете, куда и сколько нам еще ехать?
— На Бородинскую улицу. Тут совсем рядом. Скоро, — как-то странно вздохнул Алексеев.
Васнецов посмотрел в их сторону. Он только сейчас стал понимать, что, с тех пор как их команда оказалась в Москве, эти двое становятся все более и более странными. Раньше они были как-то более общительны. И между собой иногда переговаривались. Но теперь они все больше и больше уходят в себя, причем когда Николай видел их лица, а не затылки, то он отчетливо читал на этих лицах растущее напряжение. Было очевидно, что и пытливый, натренированный в различных рейдах ум Яхонтова тоже уцепился за очевидную метаморфозу в этих людях. Конечно, космонавты были и без того нелюдимыми и малоэмоциональными людьми, чтобы заметить явные перемены в них, но только не тогда, когда они постоянно на виду.
Разрушенное здание Киевского вокзала, как и останки авиалайнера, проплыло справа от лунохода, и теперь слева тянулись величественные руины бывшего торгового комплекса «Европейский». Возле покореженной сетчатой конструкции из металлических трубок из снега торчал огромный стенд для уличной рекламы. Естественно, никакой рекламы на нем уже давно не было, зато красной краской, словно кровью, на стенде красовалась надпись: «ВНИМАНИЕ! СТАНЦИЯ МЕТРО „КИЕВСКАЯ“! ОПАСНО!» Метрах в ста или более от этой надписи, в центре площади, из останков легковых автомобилей и автобусов было выстроено что-то вроде крепости. Крепость соорудили в кольце из погнутых ржавых флагштоков. На покрывающем площадь снегу было множество человеческих следов, однако самих людей нигде, даже у крепости, видно не было. Зато рядом с предупреждающей табличкой лежал обглоданный человеческий труп, вокруг которого копошились крысы.
Оказавшись на Бородинской улице, луноход двинулся к четырем высоткам, плотно примыкающим друг к другу диагоналями и стоящим в одну линию уступом. Во дворе когда-то был сквер и рядом невысокое «П»-образное здание с расположенным перед ним футбольным полем, о чем говорили торчащие из неглубокого в этом районе снега ржавые ворота.
— Они уцелели, Юра! — дрожащим голосом воскликнул Макаров, глядя на четыре дома. — Они еще стоят!
Луноход остановился перед второй высоткой, и космонавты вдруг выскочили из машины.
— Мужики, вы чего! — воскликнул Яхонтов. — Куда?!
Космонавты неуклюже семенили в своих скафандрах к чернеющей пасти лишенного двери подъезда дома.
— Варяг, да у них башню снесло! — крикнул Сквернослов.
— За ними! — скомандовал Яхонтов.
Аппарель откинулась, и путники бросились следом за космонавтами. Николай бежал последним. Он вдруг понял, что произошло с Алексеевым и Макаровым. Он понял, почему они бросились в это здание, забыв обо всем. Это был их дом. Оказавшись в подъезде, он некоторое время ничего не видел, пока глаза не привыкли к полумраку после белого снега. Он слышал только шуршание скафандров наверху и шаги своих товарищей на ступеньках. Васнецов сделал несколько неуверенных шагов, ища ногой ступеньки, пока наконец не стал различать детали в полумраке подъезда. На ступеньках было много пыли и различного мелкого мусора. Он неприятно хрустел под ногами. На втором этаже было светлее из-за выбитого окна. Можно было разглядеть различные надписи на обшарпанных стенах: «Света, я тебя люблю!», «Мариночка! Если ты жива, иди на Каховку к бабуле! Мы там!», «Борзов, ты чмом был, чмом и подохнешь! Я тебя, сука, найду!», «Витя, Кольку убили! Мы уехали в Кубинку к деду. Там его похороним. Ждем тебя. Молимся за тебя!», «Сурен, боеприпасы к твоей шайтан-трубе в подвале Лехиного дома. Место отмечено знаком солнца. Отомсти за нас!», «Дмитрий! Ты был прав, но в одном ошибся. В метро никто не спасся. Артем», «Welcome to HELL!!!»
Отсчитывая ногами ступени, Николай с каким-то благоговением читал эти надписи, нацарапанные острым предметом или написанные красками разных цветов. Короткие фразы, в которых умещались целые судьбы и жизни. Весь трагизм происшедшего много лет назад и призрачная, скупая надежда тех, кто это писал. Или ненависть. Николай бросал мимолетные взгляды и на дверные проемы квартир. У многих двери отсутствовали или были распахнуты и трещали да поскрипывали, раскачиваясь от сквозняка. Васнецов старался не думать о людях, которые тут когда-то жили. Он знал, что эти мысли способны унести далеко от действительности, способны заставить забыть о таящихся вокруг опасностях и погрузить в безграничную боль за утраченную жизнь и безысходное будущее. Он знал об этом, ибо в детстве тайком выходил из своего подвала и часами бродил по заброшенным домам Надеждинска, не столько для того, чтобы найти там что-то стоящее, сколько чтобы ощутить это странное, ни с чем не сравнимое чувство абсолютного одиночества, взирая на брошенные жилища и серое небо в окнах. В детстве такие ощущения будоражили разум, возбуждали фантазию, дарили неописуемую радость от возвращения в родной подвал, к лицам знакомых людей. Но сейчас было все не так. Сейчас было страшно. По-настоящему страшно.
На четвертом этаже Николай наконец смог остановиться. Юрий Алексеев сидел на полу в прихожей полностью выгоревшей и лишенной двери квартиры. Он прикрыл глаза ладонью, и по вздрагиваниям его плеч можно было понять, что он плачет. У двери соседней квартиры стояли Сквернослов с Варягом и молча смотрели, как внутри мечется в поисках неизвестно чего Андрей Макаров. В его квартире не было пожара. Там вообще ничего не было. Даже паркет и обои давно выдрали.
— Ольга! — заорал вдруг он отчаянно — Ульяна! Ольга! Ульяна! — Он вопил все сильнее и сильнее и, сжимая кулаки, в отчаянии бил себя ими по выбритой голове. — Оля!!! Оленька!!! Уля!!! Дочка!!!
