слежу за тем, чтобы вовремя обесцвечивать волосы. На всякий случай.
Энди держит дверь на лестницу, ведущую на чердак, запертой. Насколько мне известно, после моего возвращения из лечебницы он ее ни разу не открывал.
— Думаю, тебе следовало бы пойти туда — это оказало бы полезный терапевтический эффект, — говорит доктор Хьюитт, сдвинув вместе свои густые белые брови. — Так ты лишишь это место власти над собой. Увидишь собственными глазами, что это всего лишь кладовка.
— Может быть…
Энди тоже призывал меня сходить на чердак: «Сама убедишься — там нет ничего, чего стоило бы бояться».
— Обещай мне, что пойдешь туда, Нина, — увещевает доктор.
— Попытаюсь.
Может быть. Посмотрим.
Доктор Хьюитт провожает меня в комнату ожидания, где на одном из деревянных стульев сидит Энди и смотрит в свой телефон. Увидев меня, он расцветает улыбкой. Муж перестроил свое рабочее расписание с целью сопровождать меня на каждый сеанс. Не понимаю, как он может по-прежнему любить меня после всех моих ужасных обвинений. Но мы вместе работаем над моим выздоровлением.
Энди ждет, пока мы не усаживаемся в BMW, и лишь потом приступает к расспросам:
— Ну, как все прошло?
— Доктор думает, мне будет полезно сходить на чердак.
— И что?
Я сглатываю. Смотрю на бегущий за окном пейзаж. Наконец отвечаю:
— Я подумаю над этим.
Энди наклоняет голову.
— Думаю, идея хорошая. Как только ты поднимешься туда, ты поймешь, что все якобы случившееся лишь галлюцинация. Это будет как откровение, понимаешь?
Или у меня случится еще один срыв, и я снова попытаюсь убить Сесилию. Конечно, это будет теперь гораздо труднее, поскольку мне не дают оставаться с ней наедине. Энди или его мать все время рядом. Таково одно из условий моего возвращения домой. Не знаю, как долго мне придется терпеть около себя няньку, пока я общаюсь с дочерью, но одно ясно — в настоящий момент мне никто не доверяет.
* * *
Сеси играет на полу с развивающими игрушками, которых ей накупила Эвелин. Увидев нас, входящих в гостиную, дочка бросает игрушки, бежит ко мне и вцепляется в мою левую ногу. Я едва не теряю равновесие. Несмотря на то, что нам не позволяют остаться вдвоем, после моего возвращения из лечебницы Сеси все время липнет ко мне как банный лист.
— Мама, на ручки!
Она тянется ко мне, пока я не поднимаю ее на руки. На ней изысканное белое платье с оборками — довольно нелепая одежда для маленькой девочки, играющей на полу гостиной. Должно быть, так ее одела Эвелин.
— Мама дома! — радуется Сеси.
Эвелин не так быстро вскакивает на ноги, как Сеси. Она медленно встает с дивана, отряхивает свои белоснежные брюки. Я раньше не замечала, как часто Эвелин одевается в белое — цвет, который Энди особенно любит на мне. Впрочем, ей он идет. Эвелин, наверное, когда-то была блондинкой, но сейчас ее волосы достигли рубежа между белокуростью и белизной. Шевелюра у нее на удивление густая для женщины ее возраста. В общем и целом Эвелин невероятно хорошо сохранилась. Все в ней безукоризненно. Я ни разу не заметила на ее джемперах потертостей или затяжек.
— Спасибо, что посидела с Сеси, мама, — говорит Энди.
— Не за что, — отзывается Эвелин. — Она сегодня вела себя очень хорошо. Но… — Тут ее глаза поднимаются к потолку. — Я заметила, что ты оставил свет в спальне наверху. Так ужасно разбазаривать электричество не годится.
Она бросает на сына осуждающий взгляд, и лицо Энди становится пунцовым. Я и раньше замечала, как отчаянно он жаждет одобрения своей матушки.
— Это моя вина, — вмешиваюсь я. Вообще-то я не уверена, что это так, но какая, к черту, разница. Вполне могу взять вину на себя, потому что Эвелин и так уже меня недолюбливает. — Это я оставила свет.
Эвелин цокает языком:
— Нина, на производство электричества расходуются колоссальные ресурсы нашей планеты. Покидая помещение, ты не должна забывать выключать свет,
— Постараюсь не забывать, — обещаю я.
Эвелин обжигает меня взглядом, ясно говорящим, что она сомневается в искренности моих слов, но что она может поделать? Одну ошибку она уже совершила — не смогла помешать женитьбе своего сына. Хотя, может быть, она была права, если принять во внимание все те ужасные дела, которые я натворила.
— По дороге мы купили готовую еду, мама, — говорит Энди. — Но ее слишком много. Не хочешь поужинать с нами?
Я чувствую облегчение, когда Эвелин качает головой. С нею не очень-то приятно делить трапезу. Если она остается на ужин, ожидай потока критики: и столовая у нас не ах, и посуда помыта плохо, да и сама еда тоже дрянь.
— Нет, — говорит она. — Мне надо идти. Твой отец ждет меня.
Она задерживается около Энди. На мгновение я даже подозреваю, что сейчас она поцелует его в щеку, — зрелище, которого я раньше никогда не наблюдала. Но вместо этого она поправляет его воротник и разглаживает рубашку. Наклоняет голову набок, оценивая внешний вид сына, затем с одобрением кивает.
— Хорошо, — роняет она, — я пошла.
После ухода Эвелин мы ужинаем вместе, все втроем. Сесилия восседает на своем высоком стульчике и ест лапшу руками. Одна лапшичка непонятно как приклеивается ей на лобик, где и остается до конца ужина.
Как я ни стараюсь наслаждаться едой, в моем солнечном сплетении сидит неприятный комок. Не могу выбросить из головы слова доктора Хьюитта. Он посоветовал мне пойти на чердак. Энди сказал то же самое.
Может, они правы.
Вот почему, уложив Сесилию спать, на вопрос Энди, не хочу ли я выполнить предписание доктора, я отвечаю «да».
45
Шаг пятый: Узнать, что ты все-таки не сумасшедшая
— Торопиться не будем, пойдем медленно, — обещает мне Энди, когда мы стоим у двери на лестницу, ведущую на чердак. — Это принесет тебе пользу, ты увидишь, что там нечего бояться. Все якобы случившееся — исключительно плод твоего воображения.
— Да, хорошо, — с трудом соглашаюсь я. Он, конечно, прав. Но тогда мне все казалось таким реальным…
Энди берет мою руку в свою. Я больше не содрогаюсь, когда он прикасается ко мне. Мы опять начали заниматься любовью. Я опять доверяю ему. Этот поход — последний шаг на пути обратно к той жизни, которую мы вели до моих чудовищных поступков. К той жизни, когда мой мозг еще был в порядке.
— Готова? — спрашивает он.
Я киваю.
Поднимаясь по скрипучим ступеням, мы держимся за руки. Надо повесить тут лампочку. Остальной дом такой уютный. Возможно, если бы эта его часть не наводила такой страх, я
