Он сверлил меня взглядом.
— Вы хотите изменить положение, но беретесь не с того конца, — сказал я. — Вы ввозите ирландцев, селите их под мостовыми арками и платите им железной монетой, вздувая цены в заводской лавке и торгуя дешевым пивом в «Лесе». И ждете, что мы тоже станем такими. Но этого не будет, потому что мы — уэльсцы.
— Что ты, Йестин! — в страхе всхлипнула мать.
— Замолчи, — сказал я. — Он может уморить нас голодом, но повесить он нас не может, так что пусть убирается к черту со своим железом.
— Хорошо сказано, — заметил Бейли. — Продолжай.
— И продолжу! — сказал я в отчаянии. — Мой отец не вступил ни в общество взаимопомощи, ни в союз. Он всегда учил меня, что главное — это преданность хозяевам, но я перестаю ему верить, потому что стыд и позор числиться в книгах человека, который смотрит на своих рабочих, как на мусор, вынуждает их бежать в горы и разбойничать, а потом хочет, чтобы их земляки доносили на них.
— Ты кончил? — спокойно спросил он.
— Почти, — сказал я. — Увезите ирландцев, договоритесь с союзом, закройте заводские лавки, платите больше всем рабочим. Вот тогда вы избавитесь от «быков». Остальное предоставьте рабочим, и вы будете посылать в Ньюпорт больше железа, чем Доулейс и Мертер, вместе взятые.
Комната звенела от тишины. Он вытащил из жилетного кармана маленькую книжечку и карандаш.
— Имя? — спросил он.
— Я же сказал вам. Йестин Мортимер.
— Отлично, — заметил он, записывая. Потом закрыл книжечку и сунул ее назад в карман. — Посмей еще раз повысить на меня голос, и я заставлю вашу семейку образумиться, но избей еще двух-трех «быков», и я повышу тебе жалованье. — Он повернулся к моей матери. — Уложите вещи, какие у вас остались, миссис Мортимер, потому что вы переезжаете в Нантигло, и последите за вашим сыном, а то он по молодости лет чересчур язык распускает. А теперь проводите меня к вашему мужу. Мне нужны такие молодцы, которые говорят, что думают, срывают стачки и бьют палками «шотландских быков».
Очень уверен в себе был Крошей в тот день, когда приехал в наш поселок.
Глава шестнадцатая
И вот в холодный октябрьский день мы навсегда покинули наш дом, чтобы поселиться в Нанти, и очень это было грустно.
Когда приходит беда, соседи — великое дело, а переехать сейчас в Нанти значило сунуть голову в осиное гнездо, сказал Томос Трахерн так, чтобы моя мать не слышала. Ведь из Нантигло приходили скверные вести. Нам готовилась особая встреча: толпы бастующих рабочих собирались перехватить хозяйских прислужников по дороге и задать им хорошую трепку.
А самое скверное было то, что Дафид Филлипс бросил Морфид и ушел в горы к «шотландским быкам» Дая Проберта, и теперь, если его поймают, ему грозит ссылка в колонии, а то и что-нибудь похуже, говорил отец.
— Красномундирники действуют по закону — арестовывают и передают в руки властей, — говорил Оуэн Хоуэллс, — но волонтеры стреляют без предупреждения — им для доказательства хватает пары коровьих рогов.
Похоже это было на поминки, а не на отъезд, потому что из долины явились ирландцы и, выстроившись на улице в десять рядов, пели уэльсцам свои песни о родном доме. Дети принесли листья и осенние цветы, чтобы украсить комнаты, и все надели черное воскресное платье, словно траур по уезжающим соседям.
Я-то сразу побежал в дом в последний раз подмести комнаты, едва ирландцы завели свои песни — в праздник общества взаимопомощи одних этих песен было бы достаточно для драки. Ведь хуже всего то, что ирландцы воображают, будто они умеют петь. Но как могут дарить радость голоса, таящие злость? Ирландцы поют только о том, как страдает Ирландия под гнетом англичан да как жесток мир к ирландцам, но мы расправим плечи и стерпим все во имя Килларни[5].
Не в обиду ирландцам будь сказано, говаривал мой отец, но только он лучше будет слушать уэльсцев.
В это утро расставания не могло быть музыки слаще стройного пения наших соседей. Опершись на метлу, я стоял наверху лестницы и слушал, как чистые альты, звонкие тенора и нежные сопрано взлетали ввысь, опираясь на мощные рокочущие басы. Из окна я видел всех, кто собрался на улице. Большой Райс и Мо Дженкинсы стояли плечо к плечу с братьями Хоуэллсами, Уиллом Бланавоном, Афелем Хьюзом, мистером Робертсом и другими рабочими с Гарндируса. Сопрано миссис Гволтер вело за собой остальные женские голоса; миссис Пантридж и миссис Фирниг, на этот раз унявшись, пели с чувством; звенели серебром голоса Датил Дженкинс и Гвен Льюис, а вокруг толпились соседи из Рядов и даже с Кэ Уайта.
А впереди — Томос Трахерн, бас-октава, дирижирующий хором.
Какая гордость за свой народ, какая любовь к своей стране пробуждается в сердце, когда слушаешь псалом на подлинный уэльский мотив! Поется он в минорном ключе, и в нем сама душа Уэльса. Мне вспоминались горы и долины, полные магии названия севера: Плинлимон, Сноудон и Кадер Идрис, гордый трон облаков; и великие равнины, где разбивали лагеря римские легионы; древний Брекон, еще помнящий лязг вражеских мечей; Сенни и Англси — Маленькая Англия у берегов Уэльса. Передо мной проходили видения давно умерших предков, чьи кости вскормили пламя величия; Хоуэлла Харриса и Уильяма Уильямса, великих златоустов. Я думал о моей реке Афон-Лидде, где в юности мой отец, устроившись под ольхой, ловил на удочку лососей. Ольха, рассказывал он, тогда густо росла по берегам, куда ее семена заносил ветер с гор. Но лосось больше не водится в реке, почерневшей от сточных вод и шлака. Большие серебристые рыбы были отогнаны в море или задохнулись на угольных отмелях. По берегам больше не осталось ольхи: ее срубили на топливо для продувки печей. Даже от гор осталась лишь скорлупа, и стонут их опустевшие недра; они содрогаются, когда в их бока вонзаются крепления шахт, и рычат, когда, поднимая тучи невидимой пыли, обрушиваются заброшенные выработки в пятистах футах под землей.
Страна моя — ограбленная, оскверненная, поруганная.
Все громче звучит псалом. Ветер, балуясь, треплет волосы и ленты на шляпках, сбивает капли с носа Уилли Гволтера, играет юбкой Полли Морган и заставляет Оуэна скосить глаза вниз. Я вижу все это из окна, и мне хочется плакать.
Я понял тогда, что люблю мой поселок, мой народ, мою страну.
Передо мной была комната, — комната, где мать родила Джетро.
И почему какое-то строение может так завладеть твоим сердцем? Вот квадратное окошко, выходящее на гору и всегда озаренное багровым отблеском печей; вот половица с сучком, похожим на бурую мышку; вот скрипучая ступенька, вот перила, по которым ты столько раз соскальзывал вниз, а в конце их — большой черный шар, опасный для мальчиков, говорила мать.
