Приближался вечер. Тени гор легли на байкальскую гладь, и вода в тени стала темной, сумрачной, зато дальше, там, куда тени пока не достигали, вода искрилась, мерцала, как россыпь углей прогоревшего огня.
Поглядывая из окна на Байкал, начал переодеваться. Надел свой лучший костюм, темную вязаную рубашку, модные туфли на микропоре, на голову накинул замшевую кепочку с коротким козырьком, оглядел себя в зеркале. Хорошая одежда всегда улучшала его самочувствие, придавала уверенности. Так было и сейчас. Возбуждение почти угасло. Сегодня все кончится… Последняя нить будет обрублена — и он окажется недосягаем.
Из ящика с охотничьими припасами он взял два патрона, заряженных крупной картечью, моток жилки, натянул на руки резиновые медицинские перчатки, завернул в газету старые тапочки. Присел на стул, подумал, забрал ли все необходимое, и, захватив ружье Тимофея, завернутое в мешковину, вышел на улицу.
Задами, прижимаясь к забору, выбрался в лес. Здесь сбросил туфли, сунул ноги а тапочки. Прошелся, осмотрел свой след. На земле, присыпанной хвоей, ничего не оставалось. И все же шел к дуплу, избегая многочисленных здесь тропинок.
В полукилометре от поселка в густом сосняке стояла старая, усыхающая лиственница. Подойти к ней можно было только по узкой прогалине. На стволе лиственницы невысоко над землей темнела дыра — там хранились шкурки соболей, завернутые в полиэтиленовую пленку. Тимофей пойдет по прогалине, подымет голову, разглядывая дыру…
Быстро размотал мешковину, собрал ружье. Только раз видел, как Тимофей настораживал на звериной тропе «самострел», но все запомнил и сейчас уверенно принялся за дело. Закрепил ружье на высоте груди, крепко привязал его к двум сосенкам, один конец жилки привязал к спусковым крючкам, второй закрепил на другой стороне прогалины. Проверил прицел, взвел курки. Двинулся по прогалине. Натянутую жилку, как ни присматривался, не увидел. Коснулся ее вытянутой рукой, и тотчас звонко, заставив вздрогнуть, щелкнули курки. Вложил в стволы ружья патроны, снова взвел курки, на цыпочках, оглядываясь, пошел от дупла. Выбравшись из сосняка, побежал. На закрайке леса переобулся в туфли, стянул с рук скользкие от пота перчатки. И тапочки и перчатки вместе с мешковиной закопал на задах под забором. Дома тщательно помыл руки и торопливо пошел в гостиницу…
Соню не застал и в этот раз. Зато там был Баторов. Одетый — собрался куда-то идти или только что пришел, — он стоял у стола, листал альбом с фотографиями. Чего там выискивает? Кудрявый херувимчик… Копнуть, так ведь дурак набитый. И сволочь, должно быть, порядочная. Не Тимофею, тебе бы всадить заряд картечи. Прямо в рожу, узкоглазую…
Он попробовал улыбнуться Баторову, но губы словно бы одеревенели. Сел на стул, закурил. Ждал, что кудрявенький о чем-нибудь спросит, но тот молчал.
— А где ваша девушка? — Голос предательски вибрировал, в нем проскальзывали искательные нотки.
— Наша девушка у Константина Данилыча.
Этим «наша» Баторов, может быть, и неумышленно как бы отодвигал его от Сони. И пусть. Велика важность.
— А скоро она вернется?
— Этого я не знаю.
— Да-а… А меня, извините, к вам все время тянет. — Он полностью овладел своим голосом. — Вы интеллигентные люди. Не то, что мой друг Тимоха. Утром зашел к нему. Многие еще и чай не пили, а он уж водки надрызгался.
— Как же так? Один? — заинтересовался Баторов.
— В том-то и беда. Давно с ним такого не было. В последнее время он что-то не в своей тарелке. Боюсь, как бы снова не запил. Ну ничего… Справлюсь. — Глубоко затянулся — красный поясок пополз по сигарете, оставляя за собой серый столбик пепла — завороженно смотрел на него, пока пепел не упал. Встряхнулся. — А вы не сходите за Соней?
— Зачем? — Баторов захлопнул альбом, посмотрел на часы.
— Клава меня позвала на ужин. Я намекнул, что приду не один. Буду рад, если не откажете.
— Я не смогу, — поспешно отозвался Баторов, пробежал пальцами по пуговицам плаща — уходить собрался.
— Жаль. Очень жаль.
Он не стал ждать Баторова, первым вышел из гостиницы. Отказался. Ну и черт с тобой. Больно вы нужны, ты и твоя Соня. Главное сдельно. Ты, голубчик, вынужден будешь засвидетельствовать, что вечером я был у тебя. А что днем никуда ни на шаг из поселка не отлучался — другие засвидетельствуют. Теперь к Клавке. И пусть она позовет кого-нибудь из соседей. Выпить на дармовщину мало кто откажется. А лишний свидетель не помешает.
На небе стали зажигаться звезды. Тимофей, должно быть, собирается… Сейчас лучше об этом не думать. Все. Не было ни пустыря, ни этого… Ничего.
Возле Клавиной квартиры на него дохнуло холодом с Байкала. Шершавый ветерок встребушил волосы. Приглаживая их ладонью, вдруг спохватился: где же кепка? В лес он пошел в ней. А вот из лесу… Неужели оставил там? Или дома?
Пошел домой. Кепки там не было. Значит, оставил в лесу. Бежать, немедленно бежать туда! И он было кинулся на зады, но тут же остановился. Туда нельзя. Там вот-вот грохнет выстрел. Ему надо быть как можно дальше от этого места. На глазах у людей надо быть. А может быть, и не там она вовсе? Помнится, когда переобувался… Тогда ничего. Но уверенности в том, что все так и есть, не было.
XXXVI
А Миша Баторов снял кепку со стула, повертел в руках. Фасонистая. Замша, конечно, не натуральная… И все равно, неплохо бы достать такую… Что это Миньков таким рассеянным стал? И говорил как-то странно. Повесив кепку на крючок, пошел к Куприяну Гавриловичу. Старик только что вернулся, блаженствовал за столом, гоняя чаи.
— Ну что, дед, как рыбалка?
— На уху окунишек надергал… Ты садись и пей чай. Что за разговор, когда один за столом, а другой — возле. Уважь старика.
И Мише пришлось уважить.
— Рыбалка нынче уже не та. Совсем, скажу тебе, не та. Бывало, окунь брал, если двумя удочками ловишь, снимать замаешься. А крупный какой был!
— И охота, наверное, тоже не та?
— И охота! Бывало, зверя на выбор бьешь. А теперь…
— У вас хорошее оружие было?
— Как у всех. Оружие еще не все. Оружие стреляет, а убивает охотник.
— У вас винтовка была?
— Нет, винтовку не держал. Да у меня и карабин был знатный. Так этот зараза, прости меня бог за грубое слово, Степка Миньков отобрал. Ты пей чай-то. Хочешь с молоком, хочешь с вареньем или сахаром.
— Пью, спасибо.
— Да разве ж так пьют! Я, бывало, по дюжине стаканов осиливал. И теперь еще полдюжины запросто подыму.
— Куприян Гаврилович, а для кого вы, года два назад искали винтовочные патроны?
