зашевелился и забегал. Так что подкрепление пусть завтра Берестов получает — автоматчиков, там — и обкладывает один милый домик… Ну, он все расскажет. А я? Я другим немножко займусь. Я, так сказать, предприму отвлекающий маневр, чтобы направить внимание бандитов в другую сторону и усыпить их бдительность. Чтобы Берестову было легче… Да не такой я хитрый, как вам думается! Есть, — Высик положил трубку и опять повернулся к Берестову. — Слышал? Вот и дуй!
— Так точно, — ответил Берестов. — Но что же вы мне сразу не…
— Тебе объяснишь! — перебил Высик. — Когда ты только мычишь и сопротивляешься, будто телок, которого на бойню тащат. А тебя не на бойню тащат, тебе оказывают высокое доверие. Ты уже так хорошо поработал, что тебя можно прямо сейчас в любом приказе отметить. И инициатива была, и смекалка, и наблюдательность — все было! Так куда же это все вдруг девалось? Скромный очень? Запомни: лишняя скромность человека не красит. Не пойму, как ты своим взводом командовал?
— Так то же другое было, — сказал Берестов. — Война…
— И у нас — война, — отпарировал Высик. — Война, если хочешь, с бандитизмом и преступностью. И, если дальше хочешь, на войне все средства хороши. В общем, держись перед опером молодцом, а как с этими бандитами закруглимся, так мы с тобой сядем и отметим очередную победу на пути к лучшей жизни. Давай!
Он продержал на лице дружелюбную ободряющую улыбку до тех пор, пока Берестов не скрылся за дверью. Затем его улыбка мгновенно погасла, лицо приобрело недовольное выражение, а глаза сделались такими холодными, что куда там льдышкам. Высик заходил по кабинету, не зная, за что уцепиться мыслью или действием, врезал кулаком по оконной раме — и с удивлением посмотрел на собственный кулак.
Немного успокоившись, он вышел к местному рыночку. Вечерело, кое-кто из торговцев ушел, но большинство продолжали торговать, надеясь выручить хоть что-то еще.
Высик походил мимо рядов и прилавков, помотал головой.
— Что нужно, начальник? — весело окликнул его молодой парень, которого Высику не так давно пришлось «прибирать к рукам».
— Яичек захотелось, — ответил Высик. — Свежих, крупных, прямо из-под несушки. Знаешь, вот, думаю, хоть вкрутую, хоть всмятку бы сейчас… Или гоголь-моголь взбить. Сто лет гоголя-моголя не ел. Приспичило, и все тут… Но только, кажись, на всем рынке сегодня яиц и нет.
— Это точно, — кивнул парень. — Сегодня Люська все яйца выбрала.
— Это какая же Люська? — удивился Высик. — Не та, что… — Он жестом изобразил в воздухе некую форму, достаточно абстрактную.
Парень покачал головой.
— Да нет, не Морозова Люська, а Дрынова, с Живодерки…
Странно, что улицу Коминтерна даже молодое поколение продолжало называть Живодеркой, хотя переименовали ее в ту пору, когда нынешняя молодежь еще в соплях путалась, а многие и не родились.
Высик предпочел сделать вид, что имя Люськи Дрыновой ничего ему не напоминает и ни о чем не говорит.
— Это когда же на Живодерке такие деньги водились, чтобы рыночные яйца под ноль скупать? — осведомился он.
Парень смешался и ничего не ответил. Правда, в его глазах мелькнуло нечто, похожее на злость, и Высик готов был спорить, что это — личное, и что парень, если бы не спохватился и не струхнул, что может наболтать сверх того, что начальству полагается знать, выпалил бы нечто вроде: «Не у нее самой деньги, а у ее хахаля нового, чтоб его!..»
Но Высику и услышанного было достаточно. Итак, некая — или, вполне определенная — Люська Дрынова стряпает на бандитов, особенно не скрываясь (и более того, занимает довольно уважаемое место в бандитской иерархии, раз не сама таскает сумки» а ей для этого выделен человек), и всем это известно, и все знают, где живут те, с кем она попуталась…
Не могут бандиты не понимать, что какие-то слухи об этом очень быстро дойдут до милиции! Так чего же они хотят, что замышляют?
— Да, кстати, — сказал Высик, — раз уж разговор зашел о Дры-новой. Припоминаю, мне о — ней что-то нехорошее докладывали. Ты скажи ей, коли увидишь, пусть сама зайдет побеседовать, по-доброму. Пока не поздно.
— Да за ней, кажись, — пробормотал парень, — ничего особенного нет.
— Я же не настаиваю, — хмыкнул Высик. — И зла ей не хочу. Сядем вместе с ней, разберемся, откуда берутся слухи о ее дурном поведении. И не к спеху это. Но ты все равно передай.
— Хорошо, — неуверенно сказал парень.
Высик еще раз прошелся по рынку, перекинулся несколькими словами со знакомыми торговками и вернулся к себе. Больше всего ему сейчас хотелось отгородиться от мира, сесть и как следует, спокойно подумать.
Но именно в этом Высику было отказано. Поступил звонок из дальнего села, что за огородами мальчишки наткнулись на неразорвавшуюся авиационную бомбу. Пришлось начальнику местной милиции еще и саперов вызванивать, и дожидаться их, и сопровождать на место происшествия. В отделение он вернулся уже ближе к полуночи, усталый и готовый проклинать весь белый свет.
Высик взялся за ручку двери, когда из теней возле здания милиции выступила какая-то фигура. Он резко обернулся, рука автоматически оказалась на «вальтере» — и почти сразу же пальцы разжались. В женской фигуре, несмело подошедшей к нему, он узнал, по описанию Берестова, Люську Дрынову. Да и припомнил, что не раз видел эту девчонку.
Цвет ее глаз Берестов разглядеть не смог… А глаза ее были черные и блестящие — и это делало ее жутко похожей на куклу, благополучно ехавшую сейчас в Ленинград. И вообще имелось в Люське сходство с треклятой куклой: была в ней этакая кукольная грация, грация крепко сколоченных и ладно пригнанных форм и шарнирной легкости движений в суставах. Нарядить бы ее в старомодное французское платье, и…
Высик усилием воли подавил странные мысли, которые навевало это сходство.
— Долго ждешь? — спросил он.
— Я?.. Нет… То есть, да… Вы же поговорить хотели…
— Заходи, поговорим.
— Может, лучше здесь? — предложила она.
Высик внимательно поглядел на нее, потом кивком указал на закуток между пристройками к зданию. Когда-то в этих пристройках были милицейские (а прежде и полицейские) конюшни, но лошади в распоряжении милиции в их районе перевелись, хотя в других районах лошадей еще хватало, и теперь пристройки занимали сапожная мастерская и ателье, в котором довольно неплохо перелицовывали старые вещи. Закуток и без того был довольно укромным, а сейчас, ночью, навес над ним отбрасывал густую тень.
В этой тени Высик с Люськой и остановились.
— Слушаю, — сказал Высик. — Что имеешь сказать?
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
— Вы же сами со мной поговорить
