– Мне нравились те сережки! И маму я обожала!
Прия плакала, а Гита пыталась отвести ее ладони от лица, чтобы оценить ущерб, и шепотом советовала сохранить немного слез до возвращения мужа, чтобы спектакль был убедительным. Все четверо собрались у изножия кровати. Взгляд Гиты случайно упал на статуэтку Кришны и Радхи на полке за спиной Салони; она закрыла глаза, и в памяти возникли издевательская усмешка на лице Даршана, его руки, лапавшие ее с такой уверенностью, будто он не просто напал на нее, а решил оказать услугу, и слова: «Я знаю, у вдов тоже есть потребности». Это было как озарение, даже мурашки побежали по позвоночнику. Ярость и адреналин вскипели и тотчас схлынули, оставив пустоту и усталость. Теперь Гита знала, что все было напрасно. И что она оказалась в еще более кошмарной ситуации, чем прежде.
– Запомните: мы с Гитой ушли сразу после Зубина, – раздавала тем временем инструкции Салони. – Прити, иди к детям. Прия, а ты – в свою комнату и жди Зубина. Все всё поняли?
Близнецы кивнули, и Салони взглянула на Гиту:
– Когда дело с полицией будет улажено, мы найдем Рамеша.
Гита тяжело вздохнула:
– Нет, не найдем.
– Не поняла…
– Мы не найдем его, потому что понятия не имеем, где искать. – Гита посмотрела на Прити, которую вдруг очень заинтересовал пол собственной спальни. – Правда же, Прити?
Та неопределенно качнула головой, не отрывая взгляда от пола.
– Я все еще не понимаю, – нахмурилась Салони.
– Он назвал меня вдовой, – кивнула Гита на труп. – Когда Даршан напал на меня, он думал, что я вдова. Это означает, что он не видел Рамеша в Кохре.
На лице Прити отразилось чувство вины.
– Мне нужна была твоя помощь, – тихо проговорила она. – Когда Салони обмолвилась, что… В общем, я решила, что это мой шанс.
– Ты же никому не расскажешь, Гита? – выдавила Прия. – Про Даршана…
– Как я могу кому-то рассказать? Это я убила его. Мы все в одной лодке.
19
– Я не знала, – сказала Салони, когда они шли от дома близнецов к лавке Карема.
Как раз в этот момент в деревне опять отрубилось электричество, и в окнах домов по обеим сторонам дороги погас свет. Но луна сияла ярко, и Гита видела, как Салони в знак подтверждения своих слов ущипнула кожу на шее:
– Клянусь, не знала.
– Я тебе верю.
– Гита, серьезно, честное слово, я не…
– Говорю же: верю.
– Слушай, а может, так даже лучше? Ну, что мы не сможем найти Рамеша…
– Почему лучше?
– Потому что до сих пор мы думали, как защищаться, а нам надо заняться стратегией нападения. Если мы позволим Фарах и дальше верить в то, что ты угрохала Рамеша, она, по крайней мере, будет считать, что имеет дело с настоящей убийцей. Если ты хорошенько запугаешь ее – со всей убедительностью, ясно? – она от тебя отвяжется.
– Я не умею запугивать людей, Салони. И она, кстати, тоже убийца. – Гита вяло пожала плечами, как человек, который смирился с неизбежностью. Если в доме близнецов события развивались стремительно, то сейчас время текло неспешно и тягуче, как патока. Гите казалось, что она смотрит кино на замедленной в два раза скорости. – Что сделано, то сделано. Зачем затевать суету вокруг Рамеша и доказывать, что я его не убивала, если на мне висят еще девяносто девять грехов?
– Чего? Ты что там балабонишь?
Но Гита не балабонила. Гиту охватило странное спокойствие.
– Получается, что я убила не одного человека, а уже двоих, – размеренно проговорила она. – Если меня посадят в тюрьму, это будет заслуженная кара.
Салони остановилась посреди дороги:
– А теперь слушай меня. Даршан сам себя убил. Нет, не отворачивайся, слушай внимательно! Я серьезно. Возможно, тебе не грозила смерть, но изнасилование точно грозило, так? Даршан первый начал. А Ганди-джи[120] кое в чем ошибался. Если кто-то посягает на твое тело, ты имеешь право защищаться. Сатьяграха со всем этим его ненасильственным сопротивлением хороша для борьбы за независимость и соляных маршей[121], но не в тот момент, когда кто-то пытается тебя изнасиловать. Ты не обязана возлюбить поднявшего на тебя руку агрессивного мудака и не позволяй никому убедить себя в обратном!
– Почему мы никогда не бываем на месте этих агрессивных мудаков? Почему должны только терпеть?
– Потому что, – сказала Салони, – женщины созданы для того, чтобы подчиняться правилам, установленным мужчинами.
– Но мы ведь тоже можем решать за себя. И постоять за себя тоже можем.
– Вот ты и постояла за себя, когда на тебя напал Даршан. И постоишь за себя перед Фарах, поняла? Ты скажешь ей, что если она будет плохо себя вести, отправится вслед за Рамешем и Самиром, и кто тогда будет кормить ее невоспитанных детей?
– Я просто хочу, чтобы все это закончилось.
– Скоро закончится. С психами надо вести себя как псих. Некоторые люди не понимают слов, только удары.
Они уже приблизились к магазину Карема.
– Готова? – спросила Салони.
* * *
– Гита! – заулыбался Карем, но тут же посерьезнел при виде Салони, которая уставилась на него с большим интересом. – Салонибен… – Он закашлялся. – Как поживаете?
– Чудесно, чудесно. Нам нужна какая-нибудь дези-дару. Хорошего качества.
Карем вскинул бровь:
– Решили устроить китти-парти?
– Нет! – рассмеялась Салони. – Мы для мужчин покупаем.
Карем кивнул и выставил на прилавок две стеклянные бутылки, которые Гита уже видела, когда приходила к нему за тхаррой для Самира. Салони попросила записать покупку на счет ее мужа, и Карем беспрекословно сделал пометку у себя в тетради.
– Кстати, я все еще мечтаю о вине, Карембхай.
Он усмехнулся:
– Ох, мадам, где же я тут буду хранить вино? Не каждый может себе позволить обзавестись холодильником. – Он подмигнул Гите, которая тотчас отвела взгляд.
Ни то, ни другое не ускользнуло от Салони – Гита это знала точно, как собственное имя.
– Как поживаете, Гитабен?
– Нормально. – Ей показалось, что это прозвучало слишком сухо, и потому подозрительно, поэтому она решила исправиться и добавила: – Благодарю вас. – Но от этого стало еще хуже.
Улыбка Салони была тепла и широка, как сама Индия. Она положила обе бутылки в джутовую сумку, где они предательски зазвякали друг о друга, и, попрощавшись с Каремом, потянула Гиту за собой на улицу.
– Мать моя женщина, – сказала Салони, когда они зашагали по деревне, – тебе нравится Карем.
– Что?! Нет! Я… Что за ерунда? Нет, не нравится!
– Нравится-нравится. – Салони подтолкнула Гиту плечом. – Еще как! Ты покраснела!
Гита толкнула ее сильнее:
– Я не могу покраснеть, у меня кожа темная! Ты чушь городишь.
– Ладно, не покраснела, но могла бы, потому что он тебе нравится-нравится.
– Даже если так… – начала Гита, и когда Салони триумфально захлопала в ладоши, повысила голос: – Даже если бы он мне нравился, а я не говорю, что это так, но даже если на секундочку допустить, что ты права, какой от этого толк? Между нами ничего не может быть.
– Почему это?.. Так, минутку, я забыла ключи… – Салони сунула сумку с бутылками Гите в руки и поспешила обратно в магазин Карема. Вернулась она, поправляя узел на сари, и сразу продолжила с того места, на котором остановилась: – Почему нет? Между вами может быть что-нибудь прекрасное. Видит Рама, ты заслуживаешь немного счастья.
– Как ты себе это представляешь? Он вдовец-мусульманин с четырьмя детьми.
– А ты вдова-индуистка без детей. Права на экранизацию у нас с руками оторвут.
– В деревне такой союз невозможен, Салони. Это в больших городах люди разных религий могут заключать браки.
– А кто говорит, что тебе замуж за него надо выйти? Можно и просто развлечься. Чаккар.
– Развлечься? Да тут все друг за другом следят в три бинокля! Пернешь на одном краю деревни, а на другом уже по запаху вычислят, что ты на обед ела!
